— Ты сияла! Ты смогла — я поняла это. Ты победила! А я сдалась, и я… теперь… я… — крупно затрясло ее всю.
В панике я не придумала ничего, кроме отвлечь. Нужен был шок. Крепко встряхнула ее и громко выдала первое, что пришло на ум:
— Спокойной ночи, господа, гасите свечи…
А дальше… потом оно уже как-то само собой… На нервах, эмоциях? Или потому, что все-таки романс — вырвался, взлетел… а я вдруг поняла, что способна и даже умею.
И пускай не Лепс — экспрессия не та, но и в женском исполнении… для меня накал переживаний ощущался не меньшим. Смолянкам с голосом вокал ставили — лучше или хуже, а у Таи голос был. Пусть и подрагивал сейчас от волнения, но — свежий, звучный, легкий, без усилия… я вообще не разбиралась в этом! Но открытие отозвалось внутри странной радостью. Аня притихла.
Сглотнув волнение, я взглянула куда-то в небо и, восстановив дыхание, рискнула взять выше:
— И будут ангелы летать над вашим домом!
Луна рассыплет жемчуга…
Анька вдруг легонько обхватила мои щеки ладошками и, сияя мокрыми глазами, беззвучно открывала рот, будто подпевая в лад припеву. Заканчивала я уже почти шепотом:
— Да будет мир вам и покой…
— Они тоже твои, да⁈ Таис, но ведь их не было в альбоме!
— Запишу. Положить на ноты и получится неплохой романс, — врала я на голубом глазу.
— Уже! Это уже романс. Я помогу, я обязательно…
Двести лет почти! Иногда, чтобы выжить, можно и соврать. А еще для меня прояснялась причина той непонятной радости…
Что-то внутри меня сообразило чуть раньше: не танцую, не музицирую, не вышиваю… чего еще я не умею из того, что обязана уметь каждая смолянка? А! Еще и писчим пером не умею пользоваться, чтобы элементарно записать «новое». Но теперь у меня есть стихи. Не мои — Таины, так почему и не чьи-то еще? С этим я уже смогу хоть как-то лавировать. Пока совсем не утону во вранье…
С опозданием сообразив и испуганно оглянувшись вокруг, нечаянных слушателей я не обнаружила. Развернув Анну на выход, бросила последний взгляд на Маркизову лужу, усыпанную парусами разного размера и каменную россыпь на берегу. Ближе к Кронштадту на воде знакомо темнели угрюмые форты, а вот Петербург без Лахта-центра и высоток уже не узнавался.
Ах да — камни.
Они не доходили до воды, но не так, чтобы много. Не показатель, в общем — в засушливое лето Финский мелел и сильно. Значит залив образовался гораздо раньше и, скорее всего, вода пришла разом, внезапно, раз на дне находили остатки простых строений и заборов с коваными гвоздями. То есть… эксперимент не удался, мне загадка не открылась. Но обнаружился голос. Не уникальный, но для исполнения где-нибудь в женском будуаре — вполне. Или буду «сочинять», исполнитель всяко найдется. Да и творческим людям всегда полагается скидка на странности, а я сильно опасалась, что у меня они пойдут сплошняком.
Мы шли вдоль балюстрады, белые фигурные столбики проплывали мимо, успокаивая своей ритмичностью и знакомостью. Теплый ветер с залива ласково играл с волосами, приятно холодил декольте и теребил платья. Я почти успокоилась.
— А теперь, Анни, о мужчинах: они не стоят наших слез — ленивы, похотливы… несовершенны. То ли дело мы! И вообще все не так страшно, мы еще над ними посмеемся, просто нужно время. Но у нас его нет, скоро бал, а ты каменеешь… Ну хочешь? Я тоже не стану танцевать, вместе с тобой, — это было нечестно, но…
Здесь я лжива вся насквозь, уже само мое существование в теле Таисии есть вранье — ее замечательной маме, начальству, Анни, да всем вокруг и теперь это навсегда! Ложью больше или меньше… цель пока одна — выжить, не попав в дурку или позорную ссылку. Правда, до сих пор неясно — зачем? В той жизни смысла в моем существовании было куда-а как больше.
— Но как мы это объясним? — все нервничала Анна.
— Неважно, что-нибудь придумаем. А пока… — пока что мы шли по Нижнему парку, издалека обходя мужчин, поднимались ко мне, чтобы кое-что сделать на горшок, а потом торопились к Коттеджу. И обсуждали варианты ее лечения от муже-боязни. Или как еще назвать боязнь потрясений со страшными последствиями, которые, как считало ее подсознание, запустил мужчина?
Она наябедничала императрице и, по сути, предала подругу, но теперь и причину этого я, кажется, понимала — перед тем, как обязательно опозориться, она спешила набрать хоть какие-то очки и баллы.
Жалость, понимание, странное при таком раскладе сочувствие… Глупо.
Но я переживала за нее — дрожащая и впадающая в ступор под мужским взглядом Анна выглядела той самой жертвой, пробуждающей инстинкт преследователя. Закончится очередным срывом, к гадалке не ходи.