— Ну, что же, барышня…
— Таисия Алексеевна, — прошелестела я, кашлянув… кажется общение с Загорянским заразно этой привычкой.
— Весьма приятно, — вежливо склонился в легком поклоне Львов, — ну что же? Прошу в Капеллу, не желаете ли отстоять службу?
— Желаю, отчего же нет? — подтвердила я осторожно, кажется уже понимая к чему все идет.
Пока мы спускались по парку к Готической Капелле (она же церковь святого Александра Невского), Львов расспрашивал: давно ли занимаюсь стихосложением, каким образом приходят ко мне стихи?
— Навеянный особенной минутой образ… первая фраза ключевая. А уж на нее… как бусины на нить, нанизывается все остальное, — попыталась я объяснить, как сама понимаю появление стихов.
— А нельзя ли тогда хотя бы один такой пример? Сиюминутный, — всерьез попросил мужчина.
Да ладно?..
Я зябко передернула голыми плечами — над лугом, широко раскинувшимся внизу, плотно стоял утренний туман, уходя в залив и сливаясь там с небом. Но и здесь, наверху, воздух все еще оставался по ночному прохладным и даже сырым. Вот я бестолочь — Ирма предлагала шаль, но стоило представить жару потом и как таскаю ее за собой весь день… Думала — добегу быстро. Стихи ему? В альбоме было… и почти в тему:
— Как холодно… мне б что-нибудь на плечи
И позабыть о всем, помимо белой ночи,
Но есть еще одно… и это жажда встречи
И взглядов пресеченья. Грустно очень…
— Браво, — остановившись, Львов пару раз хлопнул в ладоши: — А вот грустить не нужно, все у вас еще впереди, Таисия Алексеевна. Обязательно будете счастливы — поверьте пожившему человеку.
— Впереди у меня замужество вслепую, Алексей Федорович, — горько улыбнулась я, с какого-то расчувствовавшись. Стихи? Или тот самый эффект попутчика?
— И счастье мое будет напрямую зависеть от того, как понимает его будущий муж.
— А вы? Как понимаете его вы?
— А я? А я… предельно просто: слышать друг друга, жить друг для друга. И чтобы его счастье отражалось во мне и наоборот, а все наши беды я взяла бы на себя. Но… он не позволит этому случиться, и мы вместе… соберемся и перемелем любые неприятности в муку. А не получится… переживем без особых потерь, потому что вместе, — честно выложила я свое понимание брака. А иначе — смысл в нем вообще?
— И ни слова о любви? Подобное кажется странным для юной девицы, — тихо заметил мужчина, — обязательно нужно полюбить, хотя бы раз в жизни.
— … иначе так и будете думать, что это прекрасно, — бодро подхватила я, ввернув есенинское.
— Я рад нашему знакомству, — отсмеявшись, доложил Львов: — А как вы относитесь к церковным песнопениям?
— А вы не обидитесь, если отвечу правдиво?
— Постараюсь не обижаться, — хмыкнул он.
— Вы главный хормейстер империи, можно сказать… и сохраняете традиции русского церковного хора, которые во многом исходят из Греции. Под вашим руководством придворная капелла упрочила свою известность. Она пример для многих, к вам ездят из Европ за опытом…
— Но?
— Но Бог, это радость, свет и надежда — по моему пониманию, а у вас все больше о грехах наших, Алексей Федорович. Греческий распев тяжелый, как каменная плита — унылым размеренным речитативом и совсем без эмоций. Под него не душой воспарить хочется, а пнуть певчих, чтобы хоть как-то… шевелились уже.
Я знала о чем говорила. Был у меня один диск… и всего пара вещей в греческом стиле на нем — будто для сравнения. Мастерство исполнения и качество звука мало при этом значили, впечатление оставалось тяжелым, давящим.
— Как вы немилосердны, однако, — крякнул хормейстер и дирижер.
Неприязни со стороны Львова я не боялась, хотя ее и не хотелось. Но, по большому счету, мне она только на руку — сама петь я не собиралась. Отфутболит — меньше проблем, я вообще хотела только «сочинительствовать». Образ внутренне растрепанного творческого человека уже заявила, зачем мне лишние труды и сложности?
— А сами-то вы имеете представления, как оно до́лжно? — похоже все-таки обиделся он.
— Не до́лжно… а хотелось бы мне. Имею, могу напеть прямо сейчас, — я уже знала, что именно и как.
— Чуть позже, — и Львов замолчал совсем. Жаль. Хотя… мы уже подошли к Капелле, может поэтому.
— А я с непокрытой головой, Алексей Федорович, — напомнила я.
— Сейчас… что-нибудь придумаю, — кивнул он, уходя в раскрытые настежь врата храма.
Я осмотрелась. Здесь, ниже по склону, было еще прохладнее. Крупные капли укрыли траву плотным сизым налетом, еще даже не собирались сохнуть. Хоть раздевайся да купайся в ней — такая роса. В язычестве, кажется, был такой обычай. Или обряд.