— Да вот как сейчас, так и тогда вы шли — будто неживая. Решил следом пойти и вышло, что не зря. Думал было — не поспел, да обошлось.
— И поблагодарить тебя нечем, — горько констатировала я, — ни копеечки на руках.
— Матушка ваша… вот же он, — сунув руку в карман, вытащил он золотой и попробовал его на зуб: — Каков, а? Вот и улыбнулись… вот и ладно. Все ладно будет, барышня. А нужна копеечка, так вот она — держите, — совал он мне в ладонь монету.
— Бог с тобой, спрячь, Илья Ильич — твое это, — уже выходила я, кажется, из ступора, — просьба у меня — принеси щи сюда, будь добр. Там Ирма уже притащила обед. А у меня сил нет… только сам, слышишь? Не она, а ты принеси.
Стараясь не дышать, я выплеснула суп в траву и вернулась на лавочку. Илья стоял рядом, чего-то ждал.
— А… — вспомнила я. Пришла вдруг мысль в голову, а с ней и несмелая надежда: — Сможешь сам найти Петра Пантелеймоновича? Помощник доктора Мандта, может знаешь его? Свекольников.
— Разберусь, — пообещал солдат.
— Разберись. Только чтобы не знал никто и не слышал. Попроси его подойти. Быстро, как только сможет. Сильно нужно — вопрос жизни и смерти… жизни и смерти, Илья Ильич.
Глядя, как тот уходит, я потихоньку остывала и злилась — на себя. Ну может же быть элементарное отравление! Или клубники переела. Или съела антисанитарию какую-нибудь вчера на острове.
Ну, а если все-таки… есть тут понятие врачебной тайны? Хотя какой там! Даже наши медики в каких-то случаях обязаны докладывать в органы…
Ирме я объяснила, что переела клубники — муторно и живот крутит. Уведомила, что послала за врачом. И почти сразу уснула, завернувшись в кокон из одеяла. Пока нет ясности, казнить себя мыслями не имело смысла. И я устала.
Доктор пришел ближе к вечеру.
Отослав горничную к Ильичу — отдать тому повязку, я сбивчивым шепотом попросила привычно уже пламенеющего Свекольникова проверить мочу на предмет беременности. Краснея не меньше него, между прочим.
— Так… стало быть, у вас случилось… — мялся мужчина.
— Естествование? Да кабы ж знать, доктор, что это такое. Может и случилось. А только мутит и сильно.
Вытащив из-под кровати горшок, я подсунула его ближе к бедному Свекольникову. Сама отвернулась — стыдно было почти до обморока! Мне он нравился. А когда человек нравится, важно и мнение его о тебе, и отношение.
Врач не мужчина, а существо профессионально бесполое — привычно успокаивала я себя. Вся надежда на то, что еще и милосердное.
— Простите, но… естественная жидкость должна быть еще теплой, — продолжалась пытка стыдом.
В общем… в конце концов… разок выплеснуть в окно — и не трагедия. Присесть и пожурчать за спиной у чужого мужика — тоже, как оказалось.
— Мне жаль. Но, видите? — совал он мне под нос горшок и тихо шептал: — шипения не произошло, а значит… с прискорбием вынужден сообщить, Таисия Алексеевна, что вы в тягости.
— Золотой с меня, доктор, — отчаянно выдохнула я, — только дайте мне время решить вопрос, — умоляла, прислушиваясь к шагам, стукам и шебуршению в соседней комнате. Мне везло — Ирма чем-то занята.
— Благодарности мне никак не нужно, это я у вас премного в долгу — государыня трижды уже вызывала по надобности и вашей рекомендации, — печально смотрел на меня Петр Пантелеймонович, — да я бы и так смолчал, но вы ведь что-нибудь сделаете с собой, как и принято в таких случаях. Или топиться кинетесь, или кочергу внутрь себя сунете, или яду примете. А мне потом и перед Богом, и перед государыней нести ответственность.
— Я не вопрос тягости решать стану, а замужества, доктор. О чем вы? Пару дней всего, а там и говорить никому не придется!
Проводив врача, давшего горничной какие-то рекомендации по моему «лечению», я опять забралась в кровать. Завернулась в одеяло, отвернулась к стене и замерла.
А вот теперь пора думать.
Я и соображала.
Абортировать себя народными способами — безумие. Срок неясен, но, скорее всего, маленький. Топилась Тая с горя от предательства или уже поняв, что не сберегла девичью честь, теперь не так важно. Признаки беременности проявились позже, о ней она, скорее всего, так и не узнала.
Разгребать досталось мне.
И узнать об этом позоре не должен никто — особенно Константин с Загорянским. Просто не потяну, сердце не выдержит! Это конец всему. Доверию к моим словам в первую очередь.
Дальше — Веснин. Как вариант. И соврать ему не получится — врач все-таки. Да и на будущее… значит, нужно все по чести.
Дубельт. Отец он, понятное дело. Но в ту сторону я даже не дернусь — не то время, чтобы ловить мужика на живот. Да и всё мне уже им сказано.