— Пройдемся немного, сказал декан,— мисс Робартс теперь с нею, а тебe не худо отдохнуть на свeжем воздухe.
— Нeт, сказал он,— я должен быть там; не могу же я допустить, чтоб эта молодая дeвица брала на себя мое дeло.
— Погоди, Кролей! сказал декан, останавливая его за руку.— Она дeлает свое дeло; ты бы сам это сказал, если-бы рeчь шла о каком-нибудь другом семействe, а не о твоем. Не утeшительно ли для тебя, что твоя жена в эту минуту имeет при себe женщину, и женщину способную ее понять и ей сочувствовать?
— Это такая роскошь, на которую мы не имeем права. Я, конечно, не много могу сдeлать для бeдной моей Мери, но я сдeлал бы для нея все, что только в моих силах.
— Я в этом не сомнeваюсь; я это знаю. Ты готов для нее сдeлать все, что только возможно человeку, все, кромe одного.
И, говоря это, декан посмотрeл ему в лицо.
— А чего же именно, по твоему, не захотeл бы я сдeлать для нея? спросил Кролей.
— Пожертвовать своею гордостию!
— Моею гордостию?
— Да, твоею гордостью.
— Кажется, не много во мнe осталось гордости. Эребин, ты не знаешь, какова моя жизнь. Какая может быть гордость у человeка, который...
И он приостановился, не желая перечислять длинный ряд несправедливостей судьбы, которыя, по его мнeнию, должны были убить в нем послeдние зародыши гордости, или распространяться о своей незаслуженной бeдности, о своем горьком положении.
— Нeт, желал бы я еще быть гордым. Слишком тяжела была моя жизнь; я уже давно забыл, что такое гордость.
— С которых пор мы знаем друг друга, Кролей?
— С которых пор? Ах, Боже мой! с самаго почти рождения.
— Когда-то мы жили с тобой как родные братья.
— Да, мы тогда были равны как братья, равны по вкусам, по состоянию, по образу жизни.
— А вот ты все не хочешь позволить мнe помочь тебe и твоему семейству, которое для тебя дороже всего на свeтe, облегчить хоть сколько-нибудь бремя, которое досталось тебe в удeл?
— Я не хочу жить на чужой счет, проговорил Кролей отрывисто, почти с сердцем.
— Развe это не гордость?
— Да, это своего рода гордость, но не та гордость, о которой ты говорил сейчас. Невозможно быть честным человeком, не имeя в себe доли гордости. Да ты сам... не согласился ли бы ты скорeе голодать чeм просить милостыню?
— Я бы скорeе захотeл просить милостыню чeм видeть, что голодает моя жена.
При этих словах Кролей быстро отвернулся; он стоял спиною к декану, закинув руки назад и потупив глаза в землю.
— Но тут идет рeчь не о милостынe, продолжал декан, мнe бы хотeлось помочь друзьям, удeлить им частичку тeх земных благ, которыми так щедро осыпало меня Провидeние.
— Да она не голодает, проговорил Кролей, все еще с горечью; но в его тонe слышалось и желание оправдать себя.
— Нeт, друг мой, я знаю, что она не терпит голода; не сердись на меня, что я старался выяснить тебя свою мысль рeзкими выражениями.
— Ты на вопрос смотришь только с одной стороны, Эребин; а я могу смотрeть на него только с другой, противоположной. Отрадно давать, я в том не сомнeваюсь, но тяжело, очень тяжело принимать. Хлeб подаяния останавливается в горлe у человeка, отравляет его кровь, свинцом ложится ему на сердце. Тебe никогда не приходилось испытать это.
— Да за это-то самое я и упрекаю тебя. Вот именно та гордость, которою ты должен пожертвовать.
— А зачeм же я буду ею жертвовать? Развe я не могу, или не хочу работать? Развe я не трудился всю жизнь без отдыха? Как же ты хочешь, чтоб я подбирал крохи, падающия от трапезы богатаго? Эребин! мы с тобой когда-то были товарищами, равными; мы умeли друг друга понимать, друг другу сочувствовать, но теперь это кончилось.
— Кончилось только с твоей стороны.
— Может-быть, потому что в наших отношениях всe страдания и недостатки были бы на моей сторонe. Ты бы не оскорбился, увидeв меня за своим столом в истертом платьe, в дырявых башмаках. Я знаю, что ты неспособен на такую мелочность. Ты бы рад был угощать меня, если-бы даже я был одeт в десять раз хуже твоего лакея. Но мнe тяжело и обидно было бы думать, что всякий, кто взглянул бы на меня, удивился бы моему присутствию у тебя.