— Вот именно та самая гордость, о которой я говорил,— ложная гордость.
— Называй ее так, если хочешь; но знай, Эребин, что всe твои увeщания пропадут даром. Эта гордость — послeдняя моя поддержка. Бeдная страдалица, которая теперь лежит в постели, больная мать моих детей, которая для меня пожертвовала всeм, дeлила со мной и горе и заботы, даже она не в состоянии измeнить меня в этом отношении, хотя один Господь вeдает, как тяжело мнe видeть ея постоянныя лишения. Но, даже ради ея, я не захочу протянуть руку за подаянием.
Они дошли до дверей дома, и мистер Кролей почти безсознательно переступил порог.
— Нельзя ли мнe будет видeть мистрисс Кролей? спросил декан.
— О, нeт, нeт! Лучше тебe не входить к ней, сказал мистер Кролей,— мистрисс Эребин будет бояться заразы.
— Повeрь, что я нисколько за себя не боюсь, сказал декан.
— Да к чему же подвергаться опасности? Притом ея комната в таком жалком видe... Ты знаешь, и в других комнатах воздух может быть заразителен.
Между тeм они дошли до гостиной, и доктор Эребин рeшился не идти дальше, видя, как это неприятно хозяину.
— Во всяком случаe, для нас утeшительно знать, что мисс Робартс остается при ней.
— Мисс Робартс очень добра, чрезвычайно добра, сказал Кролей,— но я надeюсь, что она завтра же возвратится к своим родным. Возможно ли ей оставаться в таком бeдном домe, как мой? Она здeсь не найдет тeх удобств, к которым привыкла.
Декан подумал про себя, что Люси, при настоящих своих занятиях, вряд ли станет помышлять о больших удобствах, и потому уeхал с утeшительною мыслию, что будет кому ухаживать за несчастною больной.
Глава XXXVII
Между тeм в Вест-Барсетширe готовилось что-то необычайное, всe умы были в волнении. Рокорое слово было уже произнесено: королева распустила свой вeрный парламент.. Титаны, чувствуя себя не в силах ладить с прежнею палатой, рeшились испробовать, не лучше ли будет новая, и суматоха всеобщих выборов должна была распространиться по всей странe. Это производило вездe большее раздражение и досаду, потому что не прошло еще трех лeт с тeх пор как составилась послeдняя палата; а члены парламента, хотя и очень рады повидаться с друзьями, пожать руку многоуважаемым своим избирателям, все же на столько причастны слабостям человeческим, что принимают к сердцу опасность лишиться своего мeста, или во всяком случаe необходимость значительных издержек, чтоб удержать его за собой.
Никогда еще древняя распря между богами и гигантами не разгоралась до такого ожесточения. Гиганты объявили, что каждое усилие их на пользу страны задерживалось интригами безсмысленной партии, несмотря на всe обольстительныя обeщания помощи и содeйствия, так недавно сдeланныя ею; боги же отвeчали, что их вызвала на такую оппозицию беотийская нелeпость гигантов. Правда, они, обeщали свою помощь, и до сих пор готовы были содeйствовать каждой, не совершенно безразсудной мeрe, но уж разумeется не биллю, который дает правительству право назначать по своему благоусмотрeнию пенсии для престарeлых епископов. Нeт, на все есть мeра; и тe, которые рeшились сдeлать палатe такое предложение, очевидно преступили всякия границы приличия.
Все это происходило во всеуслышание, день или два спустя, послe намека, случайно брошеннаго Томом Тауэрсом на вечерe у мисс Данстебл,— Томом Тауэрсом, милeйшим из милых людей. И какже он мог узнать это, он, легкий мотылек, вeчно перепархивающий с цвeточка на цвeточек? Но его намек скоро превратился во всеобщий слух, а слух в дeйствительность. Весь политический мир пришел в брожение. Гиганты, разъяренные неудачей в дeлe о епископах, стали — довольно безразсудно — угрожать палатe распущением. Тогда представилось великолeпное зрeлище: члены вставали один за другим, горя негодованием и безкорыстием, объявляя, что ни один порядочный человeк в палатe не даст подкупить себя страхом или надеждой утратить или сохранить свое мeсто. Таким образом распря разгоралась, и никогда еще враждебныя стороны не нападали друг на друга с таким ожесточением как теперь, недeли три спустя послe стольких увeрений в доброжелательствe, уступчивости, уважения!
Но, переходя от общаго вопроса к частному, мы смeло можем сказать, что нигдe не распространился такой ужас и смятение как в вест-барсетширском избирательном округe. Лишь только дошла туда вeсть о роспускe парламента, как стало также извeстно всeм, что герцог не намeрен более поддерживать мистера Соверби, а напротив постарается замeстить его кeм-нибудь другим. Мистер Соверби был представителем графства со времен Реформ-Билля. На него смотрeли как на какую-то неотъемлемую принадлежность графства, и даже любили его по старой памяти, несмотря на его извeстное всeм мотовство и безразсудство. Теперь же все должно измeниться. Причина еще не была высказана вслух, но всe уже знали, что герцог употребит свое огромное влияние в пользу лорда Домбелло, хотя послeдний не владeл никакими помeстьями в графствe. Правда, шли слухи, что лорд Домбелло вскорe вступит в более тeсную связь с Барсетширом. Он был помолвлен на молодой дeвушкe (из другой, впрочем, части графства), и в это самое время вел переговоры с правительством насчет покупки казенных земель, извeстных под названием Чальдикотскаго Чеза. Поговаривали также — но об этом покуда шли только темные намеки,— что сам чальдикотский замок перейдет в руки будущаго маркиза. Герцог предъявил свои права на Этот замок, и — как говорила молва — соглашался уже перепродать его лорду Домбелло.