Дима, словно очнувшись от долгого сна, внезапно поставил себя на место Даши и, как будто впервые, осознал всю глубину её чувств, всю тяжесть её безответной любви. Он понял, что она не просто случайная девушка, которая оказалась рядом в трудную минуту, а человек со своими эмоциями, своими надеждами и своей способностью любить. И самое страшное — он осознал, что она не заслуживает того, чтобы быть использованной лишь как средство для выплеска чужой боли, даже если она сама когда-то поддержала этот ход и, возможно, даже получила от этого какое-то сомнительное удовольствие. Внезапно он понял, как жесток и эгоистичен он был. И теперь, когда Даша призналась ему в любви, он словно увидел ее истинную сущность. И с той же внезапностью, как появилось осознание, его сердце дрогнуло и в нем пробудились какие-то теплые чувства. И тогда Дима, переполненный противоречивыми эмоциями — чувством вины, жалости, и, возможно, зарождающейся симпатии, крепко обнял Дашу, прижимая её к себе так сильно, как никогда прежде, словно пытаясь загладить всю боль, которую ей причинил. Он уткнулся лицом в её волосы и, словно срывая с себя оковы, прошептал ей на ухо, с трепетом в голосе, но всё же убедительно: «Я люблю тебя…» Это признание, прозвучавшее в тишине палаты, было одновременно горьким и спасительным, словно глоток воды в пустыне, и обещанием, и проклятием.
После изнурительно долгой реабилитации, которая, казалось, выпила из него все силы, Диму наконец-то выписали из больницы. Его тело, словно истерзанная лодка после шторма, было восстановлено, но его душа продолжала оставаться израненной и опустошённой. Тем временем, словно тень, Даша готовилась к переезду к нему. Это был не долгий процесс, она быстро и безропотно собрала свои вещи, словно солдат, готовящийся к выполнению приказа, а не влюблённая женщина, начинающая новую жизнь. Нет, она не сама приняла это решение, она не стала вторгаться в жизнь человека, который лишь недавно пришёл в себя. Её пригласил сам Дима. Это было не столько предложение, сколько приказ, продиктованный чувством вины и благодарности, и Даша, конечно же, не могла отказать, ведь это было именно то, о чём она так долго мечтала. И вот так, словно марионетки, управляемые невидимыми нитями, развивались их отношения, наполненные недосказанностью, ложью и тихой, но такой всепоглощающей грустью, которая, казалось, сковала их сердца в ледяную клетку. Они, словно актеры на сцене, играли свои роли, Дима, стараясь быть любящим и заботливым, и Даша, стараясь быть счастливой и благодарной, но за этими фальшивыми улыбками и тщательно скрываемыми взглядами, скрывалось море боли и неудовлетворенности.
Самообман
В их жизни с Дашей, на поверхности, действительно царила идиллия, сотканная из нежности, заботы и страсти. Но если приглядеться внимательнее, можно было заметить, что эта идиллия скорее походила на искусно выстроенную декорацию, которая скрывала под собой море боли и неудовлетворенности. Секс между ними оставался таким же яростным и необузданным, словно некий ураган, сметающий на своем пути все преграды. Прикосновения Димы, его поцелуи, его проникновения заставляли Дашу прерывисто дышать, ее тело дрожало от мощных оргазмов, которые накатывали на нее волна за волной, словно цунами, унося ее в пучину экстаза. Она действительно часами оставалась в состоянии аффекта, её разум и тело были опьянены наслаждением. Дима стал единственным мужчиной, с кем она достигала такого пика, единственным, чьи касания вызывали в ней столь сильные импульсы. С каждым его вхождением Даша, словно раскаленный металл, чувствовала, как её пронизывает электрический разряд, который разгонял по венам горячую кровь, и она сдавалась, как будто отдавая себя ему полностью. Но в то время, как Даша, казалось, тонула в этом океане страсти, Дима, хоть и с головой погружался в процесс, в глубине души помнил о Лере. Его терзало чувство вины, словно тень, неотступно следовавшая за ним. И чем яростнее был секс, чем сильнее кричала Даша от наслаждения, тем острее становилось это чувство вины, превращая каждое его прикосновение в горькое напоминание о том, кого он действительно любил, и кого предал своим желанием. В эти моменты близости Дима, казалось, разрывался на части, между телесной страстью и душевной болью, и это делало его ещё более несчастным и опустошенным.