Даша, словно воплощение домашнего очага, была семейной и уютной девушкой, она словно фея, порхала по дому, создавая вокруг себя атмосферу комфорта, тепла и заботы. Она всё делала для того, чтобы Дима чувствовал себя как можно лучше, как в своей крепости, где нет места тревогам и печали. Она готовила ему вкусную еду, следила за порядком, окружала его нежностью и лаской, словно отчаянно пытаясь завоевать его сердце, но понимала, что он никогда не полюбит её так же, как когда-то любил ту другую. Но даже несмотря на все её усилия, на всю идиллию, которую она так тщательно создавала, Дима продолжал ощущать себя, словно в клетке, где все его чувства подавлены и все его желания скованы цепями вины и долга. Его душа, словно раненая птица, отчаянно рвалась на волю, в то место, где она чувствовала себя по-настоящему живой и счастливой, к Лере. Дима понимал, что больше не может жить во лжи, что он не имеет права обманывать ни себя, ни Дашу, ни тем более ту, что все эти дни снилась ему, в мучительных кошмарах и сладостных грезах. Он понял, что больше не может жить, словно марионетка, пляшущая под чужую дудку, что он обязан хотя бы поговорить с Лерой о произошедшем между ними, узнать, почему она отдалась ему полностью, и в тоже время безвозвратно уехала, оставив после себя лишь призрачные воспоминания, словно болезненный шрам, который никогда не заживет. Он чувствовал, что если он этого не сделает, то его душа навсегда останется в плену этой недосказанности, обреченная на вечные терзания и страдания. И вот Дима, наконец-то, принял решение, словно сорвался с цепи, готовясь совершить то, что должен был сделать давным-давно. Он больше не мог обманывать ни себя, ни Дашу, ни Леру.
Возможно, Дима действительно полюбил Дашу. Возможно, это была не просто благодарность за её заботу и нежность, не просто чувство вины за то, что он использовал её как средство для забытья, а нечто большее, нечто, что начало прорастать в его сердце, как росток новой жизни, пробиваясь сквозь почву из боли и отчаяния. Возможно, он действительно полюбил её за её доброту, за её терпение, за её способность любить его даже тогда, когда он казался себе недостойным никакой любви. Но, возможно, именно эта любовь и была его главной мукой, ведь она не смогла заглушить в нём ту боль, ту неутихающую тоску по Лере. И, возможно, всё дело было не только в Лере, а в той недосказанности, в том оборванном финале, который так и остался висеть в воздухе, словно проклятие. Его мучило не столько то, что он потерял Леру, сколько то, что они так и не смогли поговорить о произошедшем между ними, обсудить все эти «почему» и «зачем», которые терзали его разум и не давали покоя его душе. Его сердце, словно расколотое на две части, металось между этой новой, робко пробивающейся любовью к Даше и той, прошлой, всепоглощающей любовью к Лере, которую он так и не смог отпустить до конца. Именно поэтому его сердце не могло полностью погрузиться в Дашу, не могло отдаться ей без остатка. Он был словно пленник, которого терзали два разных чувства, два разных желания, и он понимал, что пока он не закроет гештальт с Лерой, он не сможет двигаться дальше, он не сможет по-настоящему полюбить никого, и в первую очередь, самого себя. Эта неспособность сделать выбор терзала его и превращала его жизнь в вечную пытку, где он был обречен вечно блуждать в лабиринте своих чувств.
Одна из ночей, пережитых Димой, стала той самой, финальной стадией, которая заставила его, наконец, заняться поисками Леры.
Ему приснился тот самый последний вечер, когда они были вместе, сон настолько реалистичный, что он снова почувствовал прикосновение ее тела, ее запах, ее тепло. Он вспомнил, как Лера, словно уставший от долгого пути путник, положила свою голову ему на плечо, и как он, с теплотой в душе, обнял её, ощущая, как она прижимается к нему всё ближе, словно ища в нём спасение от всех своих бед. Он вспомнил её взгляд – взгляд, полный невысказанной нежности, надежды и какой-то щемящей грусти, который, казалось, проникал в самую его душу, и будил там давно забытые чувства. Потом был поцелуй, который начался робко, но вскоре перерос в жадный и страстный обмен желанием, их губы слились воедино, и он почувствовал, как по его телу разливается жар. Лера, словно распустившийся цветок, расцветала под его прикосновениями, и он, словно голодный зверь, жаждал её. Он помнил, как его руки, нежно, но уверенно скользили по ее телу, изучая каждый изгиб, каждый миллиметр ее кожи. Он помнил, как её дыхание учащалось, как ее тело напрягалось, готовясь отдаться ему полностью. Ее шепот “Я хочу тебя, Дим” до сих пор звучал в его ушах, как эхо забытых желаний. И вот он уже вел ее к кровати, их тела, словно два магнита, притягивались друг к другу, а ее руки, судорожно сжимая его рубашку, тянули к себе еще ближе. Лера смотрела на него, словно тонула в его глазах, и ее глаза, расширенные от возбуждения и желания, как два темных омута, манили к себе. Она улеглась на кровать, и он, не теряя ни секунды, накрыл ее своим телом. Он ощущал ее тепло, ее дрожь, ее трепет. Его пальцы, ловко играя на ее теле, вызывали у нее волны наслаждения, она изгибалась и стонала от удовольствия. Он помнил, как его член, наполнившись силой, вошёл в неё легко и безболезненно, словно он всегда был частью её тела, а потом как его ритмичные толчки пронизывали её насквозь, она кричала его имя в экстазе. Они, словно дикие звери, отдавались друг другу без остатка, на мгновение, забывая обо всем, кроме этого момента страсти. Но даже в этом море чувственности, он не мог не чувствовать той горечи, того щемящего чувства потери, которое всегда было где-то рядом. Когда, сон закончился, Дима резко вскочил с кровати, словно его ударили током. И внезапно, все стало ясно – он её найдет. Он больше не мог жить в этом тумане лжи и недосказанности.