С первыми лучами солнца, пробившимися сквозь неплотные шторы, Дима, словно вырвавшись из плена кошмара, покинул квартиру, оставив позади фальшивую идиллию и тихую тоску. Он больше не мог оставаться в этом мире лжи и недосказанности. В сердце горел огонь решимости, и он знал, что должен действовать. Словно одержимый, он направился к родителям Леры, это был его единственный шанс на встречу. Придя к ним, он, сбивчиво и взволнованно, рассказал им всю ситуацию, умалчивая, конечно же, об интимных моментах, которые не должны были касаться их слуха. Он объяснил им, что потерял самого дорогого в своей жизни человека, что это была его ошибка, и что он понимает всю свою вину, но ему хотя бы раз, хотя бы на мгновение, нужно поговорить с Лерой, чтобы его душа обрела покой и больше не терзалась отчаянием и тоской. Он умолял их помочь ему, дать ему шанс на прощение. Родители Леры, внимательно выслушав его, в их глазах мелькнуло понимание, а возможно и жалость, но, тем не менее, они не спешили раскрывать перед ним все карты, их лица оставались серьезными и настороженными.
Они, словно проницательные наблюдатели, чувствовали, что он действительно переживает, что он действительно страдает, и в то же время, они понимали всю сложность ситуации. По их глазам можно было понять, что они что-то скрывают, и лишь надежда, что это к лучшему, не давала ему сойти с ума. Они сказали, что подумают и поговорят с Лерой, и что, возможно, она сама захочет встретиться с ним, но ничего не обещали. После этого они обменялись телефонами, и Дима, словно беглец, покинул их дом, оставив за собой шлейф напряжения и недосказанности, он ушел в неизвестность, в ожидании звонка, который мог стать для него либо спасением, либо окончательным приговором. Он вернулся домой, чувствуя себя опустошенным, но в тоже время, с искрой надежды, что все не закончено. Его состояние можно было сравнить с состоянием человека, которого только что вытащили из темного колодца, но еще не вытащили из него до конца.
Даша, мягко прижавшись к Диме, обняла его. “Что случилось?” — спросила она, ее голос был полон заботы. Дима, повинуясь импульсу, ответил: “Всё хорошо, не переживай”. Он крепко обнял Дашу в ответ, поцеловал её в лоб, и, чувствуя внутри нарастающий комок тревоги, отправился на кухню, завтракать. Хотя его желудок отказывался работать, а аппетит пропал, как будто съеденный вместе с надеждой, он притворился, что всё в порядке. За завтраком он старался не смотреть в её глаза, словно боясь увидеть в них отражение той пустоты, которую он носил в сердце. Каждая ложечка супа, каждый кусок тоста казались ему свинцовыми грузами.
Весь день Дима провел в тягостном ожидании, словно приговоренный, он ходил по дому как неприкаянный, чувствуя, как с каждым часом сгущается атмосфера напряжения. Он пытался чем-то заняться, но его мысли постоянно возвращались к Лере, к тому разговору, который должен был вот-вот состояться, а может быть, и не состояться вовсе. Вечер опустился на город, словно тяжелый саван, и в это время, когда на улице зажглись первые огни, на телефоне Димы раздался звонок. Это были родители Леры. В тот момент его сердце, словно испуганная птица, забилось в груди с бешеной скоростью, его руки задрожали, словно листы на ветру, а тело, словно пронзенное ледяной стрелой, сковал страх. Он боялся разочарования, боялся услышать то, что не хотел, боялся окончательно потерять надежду на встречу с Лерой. Но, собрав всю свою волю в кулак, словно бросаясь в омут, он поднял трубку, и его горло пересохло, как будто он целую вечность провел в пустыне. Он не знал, чего ожидать от этого разговора, но понимал, что это может стать либо спасением, либо концом его надеждам.