Как-то странно всё это… дурной сон, затянувшийся, навязчивый кошмар с медицинским запахом, больничными коридорами в холодной, синей краске, белые палаты, врачи, стыдливо отводящие взгляд, и врачи равнодушно-циничные. Да, восемьдесят тысяч долларов. Болезнь запущенная, куда вы раньше смотрели, а ещё отец! В Германии это умеют лечить… у нас нет таких специалистов и материальной базы… извините, не можем помочь… поддерживающая терапия… простите, посетителям пока нельзя…
И в продолжение ещё один неуютный, колючий бред… и пахнет уже дорогой кожей кабинетов, какие-то пошлые коврики под ногами… приёмные дни… что у вас за проблема?.. восемьдесят тысяч?.. простите, нет… нет, столько не соберём… да, мы всё понимаем, да, это очень печально, но поймите… мы бюджетная организация… попробуйте через газеты…
Я её даже не узнал. Это была не она совсем… худенькое серое создание с запавшим ртом, тёмные веки. Я даже говорил им в морге, что они что-то напутали, и санитар странно смотрел на меня, быстрыми затяжками докуривая вонючую сигарету. Я ничего не понимал… никого не узнавал… странные люди, непонятные взгляды. Кружева, чем-то похожие на белую пену, в длинном красном ящике. Лето, жарища, много деревьев вокруг, а под ногами – прямоугольная яма, глина сухими жёлтыми комьями, да, тогда была сушь… что-то говорят, шепчутся: «А его-то бывшая даже не приехала с дочкой попрощаться. Вот ведь гадина».
Ни мыслей у меня, ни слёз, ничего, только бездонная, сосущая пустота внутри и всё то же ощущение дурного сна, не прекращающегося с наступлением утра. И два тёмно-зелёных пластмассовых венка лежат на горке – один от школы, другой от местных чиновников.
«А его-то бывшая даже не приехала с дочкой попрощаться. Вот ведь гадина».
И только через четыре дня до меня дошло, что на самом деле случилось, и я как-то вдруг проснулся от того непрекращающегося кошмара. Невыносимо горько подступило к горлу, мир почернел вокруг, а ещё через неделю чёрное горе превратилось в жгучую ненависть. Ненависть шепнула мне, и достал я из сейфа охотничий билет, ружьё и патронташ – всё, что оставалось у меня от прошлой, фермерской жизни, и всё, что требовалось в жизни нынешней. Оружие почистил, разобрал, зачехлил. И ненависть повела меня по предрассветной серой мгле до утренней электрички на Москву, а после пересадки – в один элитный коттеджный посёлок.
Отправлял я письма и телеграммы… или без ответа, или отписывалась: «У меня своя жизнь, отстань. Денег Василий соберёт. Жди перевода».
Прислали.
Десять тысяч рублей.
Захватил я их с собой. Как и телеграмму: «я оплакиваю но просто не смогу на это смотреть не позволит муж виноват во всём ты никогда не пиши больше».
Хорошо живут, однако… первый раз в гости, и даже странно – два этажа, высокая двускатная крыша, и Василий машину свою блестящую, чёрную из шланга поливает, а на травке целая батарея разных шампуней да восков для ухода. Жарко, и потому в одних трусах он, а от машины кверху горячее дрожание быстро так поднимается. Вытащил я из чехла ствол, цевьё прищёлкнул на ходу, собрал ружьё. Заметил он меня, когда уже загнал я в патронники два тяжёлых красных цилиндрика, а рот открыл, когда клацнула, закрываясь, двустволка. Да, отрастил он брюшко как надо и ряшку наел не слабую. Смотри, затрясся, к дому попятился, видать, всё правильно понял.
– Привет, Вася!
– Э-эй, ты чего? Не дури! Я…
Договорить я ему не позволил. Выстрел как-то сразу смял ему лицо, картечь, пройдя навылет, оставила на двери дома россыпь тёмных метин и широкое алое пятно. Вася свалился сразу, навзничь, широко раскинув руки.
А вот и Марина выскочила в халате, посмотреть, что это такое на улице грохнуло. Ну и подурнела же ты, подруга! То ли подтяжка неудачная, то ли винцом злоупотребляем наряду с сигаретами, но пародией ты стала на ту смешливую, весёлую Маринку из моего далёкого уже прошлого. Глаза воспалённые, покрасневшие, табачная серость на зубах… ба, да ты, по ходу, подшофе. Сейчас протрезвеешь.
Дикий, сверлящий визг, выпученные глаза, и, запутавшись в полах халата, упала она, гулко стукнув локтями по полу, после чего, не прекращая визжать, на четвереньках рванула обратно в дом. После выстрела визг превратился в тошное гортанное бульканье, с каким она обычно полоскала горло во время своих бесконечных простуд. Я вошёл в дом, «переломил» двустволку и под цокот выпавших гильз вложил в патронники ещё два заряда.