Так начались переговоры, продолжавшиеся в обстановке строжайшей секретности целых две недели. Канонические препятствия поначалу казались непреодолимыми, однако в конце концов цель была достигнута — составили заключительный протокол. Александр был премного доволен наступлением «вечного мира». «Бог получил Богово», — поделился он радостью со своими приближенными. Немецкие посланники, желавшие как можно скорее возвратиться в Павию, были с благословением отпущены. Они тоже были довольны. Однако о содержании тридцати пунктов «Договора в Ананьи» никому не сообщалось, и на то были свои причины.
Соблюдение тайны отвечало интересам как папы, так и императора. Для Фридриха было бы крайне нежелательно, чтобы раньше времени и, возможно, в искаженном виде стало известно о том, что он радикально изменил свою позицию, обязавшись признать Александра, которого прежде клеймил как архиеретика. А какая поднялась бы шумиха, если бы узнали, что он отказался от господства в Италии в пользу Святого престола, в том числе от «наследства Матильды» и от города Рима, и согласился на смещение большинства назначенных по его императорскому распоряжению епископов. Но еще хуже было бы для Александра, если бы разнеслась весть, что он дал папское освящение обреченным на муки ада архиепископам императора, отныне именовал Фридриха I не «молотом безбожников», а «всехристианнейшим сыном церкви», а его до сих пор не признававшийся брак с Беатрикс вдруг восславил как благословленный Богом союз.
Однако хуже всего пришлось бы ломбардцам: совершенно нестерпимым для них ударом явилось бы известие, что за их спиной состоялось соглашение, в котором особенно неприятной им показалась бы статья IX, гласившая: «Поскольку достигнуто соглашение о мире между папой и императором, в случае возникновения в ходе переговоров о мире между императором и ломбардцами осложнений, не могущих быть устраненными самими участниками переговоров, уполномоченные, назначенные равным числом от папы и императора, большинством голосов принимают решение…» Намечалось взаимодействие папских и императорских делегатов, предполагавшее принятие решений «обоими главами христианского мира» без учета интересов ломбардцев. Если бы прямые переговоры между императором и ломбардцами потерпели неудачу, то папа был бы вынужден согласиться на создание третейской комиссии, перед которой ломбардцы могли бы выступать лишь в качестве искателей правосудия. Все это означало полную перемену политической ориентации папы, если не сказать — предательство.
Весть о том, что император заключил союз с Александром, вызвала в Ломбардии сильное раздражение против курии. Победное настроение в союзе городов сменилось парализующей неуверенностью. Напрасно Милан, Феррара и Болонья призывали к единству, напрасно Александр слал из Ананьи разъяснения, что, мол, велись переговоры, но не принимались решения: Кремона открыто перешла на сторону императора, а за ней последовала и Тортона, вассальный город Милана. Заволновалась и верная Александру Франция. Король Людовик VII спрашивал папского легата при своем дворе, как могло случиться, что о столь важном событии ему не сообщили сразу же. Недовольство Александром вскоре приняло такие масштабы, что он был вынужден сделать официальное заявление относительно «ложных сообщений императорской канцелярии». Он разъяснял, что с императором велись переговоры, дабы обсудить перспективы заключения всеобщего мира, но не было обязательного для обеих сторон соглашения. В Ананьи с беспокойством начали сознавать, что триумф церкви, как поначалу оценивали заключенный договор, благодаря дипломатическому искусству советников императора обратился в свою противоположность.
Если еще несколько недель назад положение Барбароссы было отчаянным, то теперь наступила очевидная перемена. Сохранение договора в строжайшей тайне возродило в Ломбардии ту атмосферу неуверенности, которой немецкая дипломатия была обязана своими прежними успехами. Как по мановению волшебной палочки опять возникло недоверие среди участников Ломбардской лиги, разъедавшее их единство и лишавшее их сил для сплоченного сопротивления. То, как Фридрих использовал эти настроения в собственных интересах, как он отказался от своей манеры действовать самовластно, предпочтя довериться искусной дипломатии, свидетельствовало о происшедшей в нем перемене. Непреклонность сменилась гибкостью, обеспечившей ему превосходство над противником. Прямолинейность курса Райнальда Дассельского, которую и так не всегда удавалось выдерживать под натиском обстоятельств, сменилась полной непредсказуемостью. По поводу этой новой политики императора магдебургский монах не без иронии написал в своих анналах: «Что раньше запрещалось, то разрешено, что было разрешено, теперь запрещено». Происшедшие перемены могли показаться стороннему наблюдателю шараханьем из одной крайности в другую, а принимаемые меры, вырванные из общего политического контекста, — слабыми и недостойными. И тем не менее они служили единой цели.