Столь резких слов еще не доводилось слышать папе римскому. Это переполненное фанатической яростью послание Фридриха многим казалось несовместимым с его обычаем во всем соблюдать меру и дипломатично лавировать. Поэтому решили, что автором сего манифеста скорее был канцлер Райнальд Дассельский, нежели сам император. Форма и содержание письма выдавали человека, который мог не задумываясь перевести двусмысленное слово «beneficium» как «лен», тем самым приняв брошенный Римом вызов.
Уже множились голоса, осуждавшие этот сделанный канцлером «слишком буквальный перевод». Многие имперские епископы, и первый среди них Эберхард Бамбергский, не говоря уже о стороннике папы архиепископе Зальцбургском, разделяли мнение, что императорское послание в своей резкости зашло слишком далеко. Правда, не было разногласий относительно того, что курия сама спровоцировала этот скандал, нежелательный для обеих сторон.
Адриан IV был потрясен до глубины души. То, как обошлись с его легатами, а также запрещение апеллировать к нему как высшей инстанции, казалось нестерпимым оскорблением, больше того, богохульством. Когда же ему стало известно содержание императорского послания, он счел своим долгом перейти в контрнаступление, обнаружив тем самым полное непонимание царивших в Империи настроений.
То ли он расценил возвращение свободы архиепископу Лундскому как уступку оробевшего императора, то ли и вправду полагал, что немецкие князья церкви вопреки своей воле подчинились диктату Фридриха и его канцлера, но в своем пастырском послании он призвал епископов Германии как следует воздать за причиненное ему, блюстителю Святого престола, бесчестье. Что касается самого императора, то они должны были своими увещеваниями наставить его на путь истинный, но от Райнальда Дассельского, канцлера, и Отто Виттельсбаха, знаменосца Империи, пагубно повлиявших на государя, следовало потребовать удовлетворения. Дело шло не просто о спасении чести — возникла угроза для свободы церкви! Желая еще раз заявить, что не намерен враждовать с Барбароссой, папа заключил свое письмо словами: «Но мы полагаем, что разумный, истинно преданный вере император благодаря вашим увещеваниям вернется на путь добра».
А между тем Адриан мог бы поступить умнее — не пытаться вбить клин между епископами и императором, а просто объяснить, что слово «beneficium» в его письме означало «благодеяние». Тем самым, возможно, удалось бы погасить разгоравшийся конфликт, единственным пострадавшим от которого в этом случае был бы Райнальд Дассельский, изобличенный в умышленном подстрекательстве и подлоге. Однако папа эту возможность не использовал и, видимо, сознательно, поскольку и на этот раз употребил слово «beneficium» столь же двусмысленно.
Адриан получил ответ, какого меньше всего ждал. Мало того что его замысел поссорить немецких епископов с императором или хотя бы посеять раздор среди них самих ни к чему не привел, в их ответном совместном послании отчетливо слышался голос ненавистного канцлера. Они писали, что незамедлительно и с превеликой охотой обратились к императору, дабы выполнить поручение папы, поскольку «неслыханные прежде выражения» его письма привели в смятение всю Германию. И далее, ничего не сообщая о результатах предпринятых ими усилий, они ограничились лишь просьбой «умиротворить вашего великодушного сына новым посланием, которое бы смягчило впечатление, произведенное недавним письмом». Что касается императора, то он, говорилось в письме, по поводу разгоревшегося конфликта будто бы заявил: «Есть два правовых источника для управления нашей державой: священные законы императоров и обычаи наших предков. Мы не хотим и не можем преступать пределы, предначертанные церкви. Мы с готовностью оказываем должное почтение отцу нашему, папе римскому, но короной Нашей Империи мы обязаны исключительно „бенефицию“ Бога. Короновать королевской короной надлежит архиепископу Кельнскому, а императорской — папе, прочие же его притязания — от лукавого… В Риме, столице мира, Бог при помощи императорской власти возвысил церковь, а теперь в Риме же церковь пытается, но, как мы полагаем, не с Божьей помощью, унизить достоинство императора. Все началось с непотребной картины, от картины перешли к изложению сего принципа на бумаге, а теперь хотят возвести его в ранг закона. Этого мы не потерпим, не допустим! Скорее мы сложим с себя корону, нежели смиримся с таким унижением императорской власти и нашей личности. Пусть будет уничтожена картина, пусть будет опровергнуто написанное, дабы они не остались вечным памятником конфликта между Империей и папой».