Поначалу все складывалось, как нельзя лучше: в Павии появились три кардинала, полномочные представители Александра, которых Фридрих принял с подчеркнутой учтивостью, обнажив даже голову для приветствия. Вести переговоры с папскими легатами он поручил своим наиболее доверенным советникам, архиепископам Кельнскому и Майнцскому, уклонившись от личного участия в беседе, ибо не подобает государю говорить с послами. Однако долгие и трудные переговоры ни к чему не привели. Представители императора настаивали на обязательности исполнения третейского решения Кремоны, о чем в свое время поклялись обе стороны, тогда как посланцы папы оспаривали правомочность этого решения, отказываясь признавать его, по крайней мере до тех пор, пока император не покорится папе Александру: лишь при этом условии может наступить мир; если же Фридрих продолжит упорствовать, то ломбардцы будут считать себя свободными от каких-либо обязательств. Барбаросса решительно отверг столь дерзкие притязания, после чего папские легаты незамедлительно откланялись, выразив сожаление по поводу неудачи своей миссии.
Вскоре ломбардцы, вымещая распиравшую их ненависть, опять принялись опустошать окрестности Павии и Комо, а также владения дружественных императору маркграфов. В ноябре 1175 года Барбаросса предпринял еще одно наступление против Алессандрии, но его войско было слишком малочисленно и слабо, чтобы добиться успеха. И тогда он был вынужден снова обратиться за помощью к немецким князьям, направив с этой миссией архиепископа Кельнского Филиппа.
Почти как пленник вместе со своей семьей и свитой сидел гордый император в Павии. Здесь встретил он наступление нового 1176 года. Ломбардцы же, называя его заклятым врагом и антихристом, были полны решимости навсегда сбросить ненавистное имперское господство. О мире, подкрепленном присягой, более не вспоминали. Руководство Ломбардской лиги вновь подтвердило членство Алессандрии в своих рядах и оказывало ей всевозможную помощь. Папа Александр в меру своих сил также помог названной в его честь крепости, возвысив ее в январе 1176 года в ранг епископства, после чего ее ликвидация, к чему стремился Барбаросса, стала проблематичной и с точки зрения церковного права. Обитатели Алессандрии, эти «воры, разбойники и беглые рабы», стали равноправными членами Ломбардской лиги, зато верные императору города подверглись папской анафеме.
Только экстренная помощь из Германии могла спасти Фридриха, причем все зависело от того, захочет ли прийти на помощь к нему Генрих Лев, единственный из имперских князей, располагавший сильным, испытанным в боях войском. Фридрих знал, что Генрих находится в Баварии со своей дружиной, насчитывавшей полторы тысячи одних только саксонских рыцарей. Если бы он двинулся в Италию во главе этих отборных отрядов, то одно его появление нагнало бы страху на ломбардцев — так много значило в Италии его имя. Содействие Генриха послужило бы примером и для остальных имперских князей, заставив их собрать для императора все свои военные резервы. Так что пока архиепископ Кельнский Филипп собирал, главным образом в прирейнских землях, подмогу, сам Барбаросса решил лично встретиться с Генрихом Львом, пригласив его в первых числах февраля 1176 года в Кьявенну, находившуюся севернее озера Комо и входившую тогда в состав герцогства Швабского.
Собираясь в путь, Фридрих знал, что предстоит непростой разговор с Генрихом, не дававшим обещания участвовать в прошлогоднем, столь неудачном походе. Не обязан он был и теперь вести свое войско в Италию. Тем важнее было добиться перемены в его настроении, наладить отношения, испорченные сделкой с наследством Меммингенского Вельфа и вынужденной передачей Гослара. В сущности, не произошло ничего такого, что сделало бы Генриха Льва его непримиримым врагом. Не раз император, зачастую вопреки собственному желанию и совести, прикрывал насильственные действия герцога, отвергая или улаживая справедливые жалобы на него. Единственной же достойной упоминания ответной услугой Генриха явилось участие в походе Фридриха в Италию за императорской короной. Можно было, пожалуй, поставить в заслугу ему и непризнание Александра III. Но что значило все это по сравнению с помощью, которую Фридрих оказал ему в собирании его герцогских владений, достойных называться королевством! Теперь, когда на карту поставлено дело всей жизни Фридриха, должны отойти на задний план личные обиды. Генрих, первый из князей Империи, друг, двоюродный брат и товарищ по оружию, должен осознать лежащую на нем ответственность. Фридрих надеялся на это, собираясь поговорить с ним не как император с вассалом, но как человек с человеком — откровенно, как в прежние годы.