Не хотела она всей этой возни, разговоров с нетрезвыми людьми в погонах, а при здешних лучших коньяках, они едва ли были трезвыми, рассказов, долгих составлений протоколов.
Может, она пойдет в полицию завтра, когда будет другой дежурный. А может и никогда. Весь ее немалый опыт тесного общения со служивыми в процессе журналистской деятельности, вполне мог отвратить любого от его продолжения. Сегодняшний же телефонный разговор просто напомнил, с чем она имеет дело.
Она покачалась с пятки на носок и обратно и подумала, что должна быть благодарна этому дежурному, что не влипла в какие-то непонятные и ненужные ей дела, происходящие в этом городе.
Надо было идти домой. Замок дипломата немного поупирался, затем закрылся с глухим щелчком. Она не заглядывала в него, решив сделать это дома. Сжала ручку дипломата в одной руке, сумку в другой – и, свернув с оживленной улицы, потащилась по переулку наверх, к дому.
Катерина заново переживала все, что только что произошло. Вскрик, в котором чудилось начало имени — «Ал…» или «Вал…»? Нет, все-таки «Ал». Алексей? Олег? Это в том случае, если на гадателя напал кто-то, кого он знал. Или же этот вскрик ровно ничего не значил, просто сочетание звуков.
Она снова удивилась решимости, с которой пробиралась сквозь непролазный шиповник, снова почувствовала боль от острых шипов, впивавшихся в руки. И не могла справиться с воображением.
Веер крупных карт Таро на черной траве чудился ей, голубой свет мобилки, выхвативший одну из них. С этой карты на Катерину смотрел пустыми глазницами Барон Суббота - скелет в черном плаще, в костях рук которого была зажата коса.
Все дальше уходила «живая музыка» набережной. Парк у ее дома шелестел навстречу, пытаясь встроиться в музыкальный сумбур ближних баров, который с каждым ее шагом наступал, перебивая все звуки. Листья деревьев хотели поговорить, но им трудно было победить «умца-умца» питейных заведений.
Ветер долетал до нее, остужая пылающее лицо, высоко, в кронах, летала ночная птица, чертя небо резким свистом, прерывающимся на ультразвуке.
Не было прохожих и машин, только пара такси на остановке. Окна в ее доме почти все были черны.
Это был спокойный дом, с жильцами-пенсионерами. Они сидели в своих мрачных квартирах, спасаясь, кто как может, от шума баров, и совсем не посещали пляж в четырнадцати минутах пешего хода. Иногда только показывали свои бледные увядшие тела вечернему, нежаркому солнцу, рассаживаясь на скамейках возле подъездов.
Во дворе нужно было пройти в ее угловой подъезд. Тишина стояла вокруг, одуряюще пах жасмин и приторно отцветали чайные розы.
К подъезду можно было подойти с двух сторон. И с противоположной стороны к освещенному входу шел мужчина в черном. Катерина вспомнила гадателя в черной футболке и джинсах. Но это никак не мог быть он. По самым грустным обстоятельствам.
Она пошла медленнее, вглядываясь. И, когда фонарь над подъездом осветил человека, она узнала художника с третьего этажа, еще больше притормозила и перевела дух.
Он шел от своей машины, помахивая красным пластмассовым ведром. Обычно, мыл он авто, пока было еще светло. Оголял торс и, поигрывая мускулами, надраивал свое чудище. Все в нем было напоказ – креатив лез из всех щелей. И чего ему вздумалось мыть машину в темноте?
Скорей всего, художник был сумасшедшим. Или с очень крупными тараканами. Его поведение и предметы, которыми он пользовался, позволяли сделать такой вывод.
Катерина как-то спускалась со своего последнего этажа, и он просто не мог не слышать эха ее шагов в гулком колодце подъезда. Но, когда она дошла до его третьего, художник стоял возле своей двери и старательно что-то рисовал на ней левою рукой. Ни мела, ни угля, ни масла, ни темперы, ни пастели, ни еще чего, чем рисуют великие мастера, в руках у него не было. Даже простой кисточки не было. Он напомнил Катерине библейского Давида, который в своей богатой приключениями жизни, однажды, чертил пальцем по стене и пускал слюну, изображая сумасшедшего. Чем спас себе жизнь.
Эдаким Давидом, только без слюны на подбородке, предстал перед нею художник, носивший исключительно черное. Выгоревшую на неумолимом курортном солнце черную рубаху и кожаные штаны. Может они были и не кожаные, но вид имели таковых, и каждый раз, видя его, Катерина думала о том, как ему жарко в этих штанах. Она просто не могла избавиться от навязчивой картины, пардон, потных художниковых яиц.