– Мне кажется, она не кончила, – засомневался австралийский муж.
Я вопросительно посмотрел на Анну Ивановну.
– Мне было очень хорошо! – заверила она. – Именно поэтому я предпочитаю проституток. Они всегда могут гарантировать результат!
Муж не выглядел посрамленным. Под его пристальным взглядом я оделся, взял деньги и слинял. Почему-то вспомнились слова Аси о том, что она много раз переезжала. Уехать, начать все заново, не встречать знакомых, ни с кем не здороваться на улицах. Начать все заново и набрести на прежнюю тропку?
Хотелось еще курить. На лишнюю сотню можно было купить травы. Но что это, как не новый запущенный алгоритм: деньги – наркотики?
Раньше я мечтал снять отдельную квартиру – для встреч с Асей. Но тогда я не мог знать, что перестану нуждаться в этих встречах. Это как Владик не мог знать о кризисе, о невозможности выплачивать кредит и о звонках коллекторов. Он думал, что получит чистое удовольствие от машины.
Зато я стал добрее к матери – как к единственной женщине, которая ничего от меня не хотела. И стал больше времени проводить в ванной. Чужие запахи просачивались в мою жизнь, я изводил литры душ-геля и никак не мог от них избавиться.
– Привет. Что-то тебя на ипподроме не видно.
Сквозь шум воды я узнал голос Сергея Михайловича. Нашел-таки номер телефона?
– Здравствуйте. У меня без вас на ипподроме не получается.
– Увидеться нужно.
– По поводу?
– Есть один повод.
– Я сегодня уже не смогу.
– Перетрудился?
– Сергей Михайлович, я не смогу сегодня.
– Да я пошутил. Перезвони, когда сможешь.
Я еще полежал в пене. Но шаткое равновесие снова нарушилось.
Что за подкат, непонятно. Что ему нужно? Скорее всего, узнал о нас с Асей. Или даже она сама рассказала. И он тоже наблюдать хочет. Или он хочет, чтобы она наблюдала. Мол, вот и я его, как он тебя. Сознание рисовало мне детальные и яркие картины – одну отвратительнее другой, но реалистичные до тошноты. Или выкуренная днем сигарета не отпускала.
Утром я принял решение – не звонить. Занят я. Некогда мне. Работаю. Я трудоголик.
В городе уже становилось пыльно. Вы задумывались над тем, почему у нас на улицах ботинки не чистят? В Америке чистят, а у нас нет. Наши мальчишки считают, что это постыдная работа. Рассказал бы я им, что такое «постыдная работа». Но, с другой стороны, дело может быть просто в оплате. Стекла автомобилей протирать, наверное, выгоднее.
Итак, снова ветер, пыль, блестящие стекла машин, грязные ботинки прохожих. Середина марта. Может, где-то кризис уже позади. А мы тут на пике.
-9-
У дома Констанции я заметил знакомый «опель». Она сказал, что у нее нет лекций, я решил зайти в гости, но, увидев машину, притормозил. Может, им поговорить нужно. К тому же я не хотел, чтобы Влад связывал меня с переездом сестры, такие предположения могут иметь непредсказуемые последствия. С другой стороны, развернуться и уйти – тоже как-то… Мне-то скрывать нечего. Я позвонил в дверь. Она открыла, обрадовалась, впустила меня.
– Ты одна? – удивился я немного.
– Ну, а с кем?
– Там машина Влада стоит.
– Где?
– С той стороны. Из окна не видно.
Мы вышли на улицу. Машины не было.
– Может, не его?
Ага, машина не его, только номер его – дал поносить, чтобы коллекторов сбить со следа.
– А адрес ты ему не говорила? – спросил я.
– Мы вообще не разговаривали.
– А матери говорила?
– Да.
– Ну, это одно и то же.
– Ты останешься? Можешь за моим компом поработать, – предложила вдруг она.
И я очень неловко себя почувствовал. Так, как будто утром должен объяснять девчонке, с которой переспал, что жениться на ней не собираюсь.
– Ну, я целыми днями торчать у тебя не намерен.
– Так я в институте целыми днями. Тебе тут было бы спокойно.
Мы затерли неловкость. Она предложила пива.
– Нет. Мне еще к клиентам, а от пива мне спать хочется, – пришлось отшутиться.
Она похвасталась, что купила тренажер для пресса. Тренажер был классный. Лучше компьютера. Вот и нашлась веская причина бывать у Констанции чаще. Если бы не предстояла нехилая нагрузка с Ларисой Олеговной, я бы испытал его тот час же.
– Что ты завис? Есть хочешь?
– Хочу.
Она стала готовить. У меня еще было время. Я молча сидел на кухне и наблюдал, как она жарит мясо. Даже о ней не думал, вообще ни о чем не думал. Разглядывал сморщенную клеенку на столе, ножи и вилки, луковую шелуху, ее…
Констанция собрала длинные темные волосы в хвост, и я впервые увидел, какая тонкая у нее шея, какие хрупкие плечи, какие красивые, розовые губы. Она терла глаза от едкого запаха лука и всхлипывала.
– Давно я ничего не готовила. То есть… я вообще сама никогда не готовила.
– Ты очень красивая.
– Мить, с тобой все нормально? – спросила она все-таки.
– Нет. Но у меня другая проблема. Не такая, как у тебя.
– Поменяемся? – пошутила она.
– Я бы хотел поменяться. Если бы это было возможно. И если бы желал тебе зла. Я бы тогда отдал тебе свою проблему, а взамен взял бы виртуальное чувство. А уже потом думал бы, что с ним делать – растить его, беречь или открутить ему голову.
– Ты болен? – спросила она серьезно.
– Нет. Только безопасный секс.
– Что тогда?
– Моя работа.
– Работу можно всегда бросить и найти другую.
– Наоборот. После всех «других» я нашел эту. И в идеале хочется работать какое-то время, а потом забывать об этом. Мясник же о мясе не думает двадцать четыре часа в сутки. Но у меня не получается забывать.
– А с Асей что?
– Видеть ее не могу.
– Это плохо, – поставила диагноз Констанция.
Ася прислала по мейлу данные новой клиентки: Регина Федоровна, бывшая актриса местного драмтеатра, пятьдесят семь лет.
До какого возраста женщина может хотеть секса? Почему моя мать, оставшись в сорок лет вдовой, больше ни с кем не встречалась? Ей бы не пришло в голову нанять ровесника своего сына для оказания интимных услуг.
Я думал об этом и пытался убедить себя, что они более нормальны, чем моя мать, и в их поведении нет ничего аморального. Просто они не стесняются своих желаний, и у них хватает средств потакать им.
Регина Федоровна не ходила по дому голой, но любила игры с веревками и наручниками, требовала, чтобы я связывал ее и имитировал изнасилование. То есть комплекс вины все-таки прослеживался. Я играл по ее правилам, привязывал, угрожал ножом, рвал ее халаты, загибал ее и зажимал рот рукой. Чем больше агрессии она требовала, тем больше мне это нравилось. Так Регина Федоровна стала для меня самым простым вариантом, и я воздал хвалу местной драматической школе.
Я знал, что могу выместить на ней свое раздражение против других теток, – могу ударить ее, назвать старой шлюхой, закрыть ей лицо ладонью, и она от этого только кончит, без обид. Она задиктовывала мне куски каких-то пьес, я швырял в нее бумагой и карандашами и мстил ей за ее диктанты.