— Я верю… — Фрейя отчаянно боролась со всхлипами.
— Нет, не веришь. Это я верю! Посмотри на меня! Ты думаешь, у меня получается потому, что такой умный? Да ни разу подобного! Это потому, что я ВЕРЮ в свой ум и сообразительность. И своё везение. Мой куратор в школе так и сказал — верь в свою удачу, и она обязательно тебя посетит. Вот и стараюсь. Я просто глубоко верующий человек, а никак не гений! И крут, только пока вера работает. А ну встань и замути то же самое! И будь достойна своего имени. Твой отец — Один, твои подчинённые — великие воины, ты — Фрейя, королева сильных людей, смелых, стремящихся в чертоги Валгаллы. Не подведи тех, кто в тебя верит!
— Спасибо, Хуан. — Она спрыгнула с калорифера, и, начала на самом деле успокаиваться. — Спасибо за поддержку. Мне и правда легче.
— Тогда надери им всем задницы! — сжал перед нею кулак.
— Обязательно. — Она взяла меня за затылок и приблизила лицо к своему. А потом мы долго целовались, закрепляя эффект.
Зал заседаний шумел. Но это не был гам самоуверенных парламентариев, ощущающих за своей спиной мощь миллиона избирателей и деньги спонсоров. Самцов, кидающихся на оппонентов по политическому процессу, и несколько раз за последнее десятилетие такие наскоки даже кончались потасовками. На публику, конечно, несерьёзными, но тем не менее. Нет, сейчас основной эмоцией, которую поймал, входя сюда, был… Страх. Тихие переговоры людей друг с другом, обсуждение, что же с ними будет дальше. И попытка понять, что в принципе происходит. Одного перца даже голым привезли, совсем без одежды. И дать ему что-то из вещей было просто неоткуда — где взять? Перец просидел в зале почти час, прикрывая хозяйство руками и ёжась от прохладных без одежды поддерживаемых здесь плюс двадцати трёх. Пока мы не приехали, никто ни капельки не пошевелился дать ему хоть что-то. Фрейя смилостивилась, приказала ограбить местную техслужбу, и сеньору выдали спецовку разнорабочего, кого-то из обслуги здания. Не новую спецовку, и отнюдь не блестящую чистотой.
Несколько человек имели ранения. Из них один довольно серьёзно — тот самый, где была перестрелка с гвардами, был ранен в бедро и ногу. Его обкололи обезболивающими, но я приказал никого не госпитализировать — пусть посидит на лекарствах, ибо жизни ничего не угрожает. Тем более, что моральное потрясение для сеньора, вид убитых партнёров и всей их охраны, вид убитых гвардов и их сгоревшие машины… Всё это гораздо сильнее бьёт, чем какое-то ранение. Они ж все такие герои только в мриях, пока считают, что происходящее лично их не затронет. А когда коснулось — сразу весь лоск и вся решительность куда-то делись. Хорошо воевать лишь чужими руками. Я не был склонен сочувствовать сеньорам — считаю, небожителей полезно периодически спускать с небес. Так что не дождутся, пусть молятся, что живы… Тем более не всем так повезло.
Пока «задвухсотили» только двоих. Оба — представители криминала во власти, оказали вооружённое сопротивление (как говорили римляне, количество идиотов бесконечно). Один сеньор исчез, испарился — не нашли, куда делся. Мы ж тоже не боги. Зато двое из шести потерянных нарисовались, и их сейчас парни отрабатывают. У сеньоры Гарсия тоже не всё гладко, четверо целей ушли, шестнадцать гарантированно задвухсочено, по остальным идёт работа. Итого получается, мы не знали о нахождении шести, сейчас пяти, плюс четверо ушло — получается девять. Сто один минус девять — девяносто два. Кворум восемьдесят восемь. Мы имеем право «потерять» всего четверых из оставшихся, если больше — все наши труды напрасны. Что ж, операция ещё не закончена, будем надеяться, всё пройдёт, как надо.
Я встал в секции журналистов. Это отдельный закуток сбоку от амфитеатра зала заседаний, вдающийся в стену, чтобы не мозолить глаза сеньорам сенаторам. С противоположного от нас конца — зона гостей, где и будет сидеть и ожидать окончания охоты Фрейя. Мне туда нельзя — статусом не вышел. Потому я опёрся спиной о стену и стал ждать, не ведя никакой журналистской работы, в пику тому, что было написано на бейджике. Там были стулья, и ложа полупустая — свободных мест куча, но так, как весь на нервах, садиться не стал.
А вот и она, дочь Одина Великого. Визажист поправил косметику, сама Мышонок не в пример моему прозвищу пришла всебя, и вышла в зал с уверенностью милиотонной каменюки в своём праве рассекать облако Оорта. Будет бедный тот, кто её попытается остановить или перекроет дорогу! Вальяжно от бедра прошлась к трибуне (той самой, с которой совсем недавно выступало трое капитанов столичных фан-клубов городских команд Примеры). Сейчас, разумеется, вся охрана здания была наша — никто не мог даже рыпнуться, не то, что не допустить к микрофону. С её появлением гул в зале стихал, и когда дошла, превратился в тягостное молчание.