— Кто там?
— Свои.
— Кто свои?
— Открой, Настя, это я, Коля.
— Боже мой! Откуда ты взялся? — воскликнула женщина.
— Не шуми, открывай быстрее!
В Ровно, у брата Ивана, Николай уже был, но приказал ему о своем появлении никому не рассказывать. Поэтому сестра и не знала, что Коля живой и в партизанах. Его появление в это осеннее утро в Здолбунове было для Анастасии Тарасовны как гром среди ясного неба.
Муж ее — Михаил Шмерега — работал слесарем в паровозном депо. Его брат — Сергей — там же столяром. Дом на улице Ивана Франко, 2, куда мы пришли, принадлежал обоим братьям — честным, справедливым, трудолюбивым людям.
Нашему приходу братья обрадовались. Они не стали расспрашивать о цели визита, так как видели, что мы неимоверно устали. Ноги у нас опухли, а у Коли были даже до крови стерты пальцы и пятки.
— Накорми, Настя, ребят и пусть ложатся отдыхать, после обо всем поговорим, — велел жене Михаил.
Мы напились парного молока и растянулись на мягкой перине, заснув богатырским сном. Проснулись утром следующего дня и никак не могли поверить, что проспали целые сутки.
Когда мы рассказали братьям о цели нашего прихода, Михаил, подумав немного, сказал:
— Никаких других квартир искать не надо. Этот дом в вашем распоряжении. Ты, Сергей, полезешь на чердак и сделаешь люк в верхнем потолке. Там можно будет спрятать все что угодно.
Шмереги были, как говорится, мастерами на все руки. Строя дом, они сделали двойной потолок (чтоб теплее было), и теперь пространство между верхним и нижним перекрытиями можно было использовать для хранения оружия и взрывчатки.
Сергей сам выразил желание «заведовать» складом.
— Хорошо, ребята, что вы к нам пришли, — радовался он. — Как-то даже на душе легче стало, что наша берет.
В Здолбунове мы разыскали Дмитрия Красноголовца, товарища Коли Приходько. До войны он работал в железнодорожной милиции, был членом партии. Эвакуироваться не успел. Спрятав оружие и партийный билет, Дмитрий открыл швейную мастерскую и начал обдумывать план организации подполья на станции Здолбунов.
Он пользовался большим авторитетом у работников депо и других железнодорожных служб. Когда мы рассказали ему о наших намерениях, он с радостью предложил свои услуги.
— Мы уже кое-что сделали, — сказал я. — Люди у нас надежные и готовы выполнить любые задания.
Дмитрий познакомил нас с Петром Бойко, работавшим в кооперации, Авраамием Владимировичем Ивановым — бывшим учителем, а во время оккупации рабочим на станции, и с другими товарищами, которые стали ядром здолбуновского подполья.
Еще до знакомства с нами эти товарищи под руководством Дмитрия Красноголовца устраивали диверсии на железной дороге: разбирали рельсы, выводили из строя поворотный круг, подбрасывали в уголь взрывчатку, сыпали в буксы железнодорожных вагонов песок…
Припоминаю разговор с Ивановым:
«Мы хотим, чтобы вы работали в подполье». — «Давно ждал, что кто-нибудь даст о себе знать». — «Вам придется быть связным между подпольной группой и партизанским отрядом». — «Согласен». — «Но имейте в виду, работа очень опасная». — «Знаю, именно поэтому готов ее выполнять».
Условившись обо всем необходимом с братьями Шмерегами, Красноголовцем и другими товарищами, мы с Колей Приходько вышли из города и через два дня уже докладывали командованию отряда об успешном выполнении здолбуновского задания.
Из командирского бункера вместе с нами вышел Николай Кузнецов.
— Везет вам, ребята, — заговорил он. — Вот и снова вы побывали на задании, а я сижу в лесу и, кроме деревьев, ничего не вижу. Сколько ни просил командира, чтобы разрешил мне пойти на задание, а он не соглашается. «Рано», — говорит. Я и сам хорошо знаю, что мое пребывание в городе связано со многими осложнениями, но до каких же пор можно ждать?
Мы с Колей Приходько сочувствовали Николаю Ивановичу. Нам было известно, что он в совершенстве владеет немецким языком и с успехом может пойти в город. Но вместе с тем понимали и командира отряда Медведева. Безусловно, он был прав. Ведь для того чтобы Кузнецов перевоплотился в Пауля Зиберта и появился среди немецких офицеров, одного знания языка недостаточно. Требовалась очень тщательная подготовка.
После каждого нашего возвращения в отряд Кузнецов часами беседовал с нами, подробно расспрашивал обо всем увиденном и услышанном. Так прошел месяц, потом второй. Вряд ли в самом Ровно кто-нибудь из немецких офицеров настолько был в курсе всех городских дел, как Николай Иванович Кузнецов.
А Медведев продолжал говорить: «Рано».