После пленения доставили меня на станцию Новинка Ленинградской области, втолкнули в какой-то грязный барак. Народ тут был пестрый — и те, кто сдался вслед за Власовым, и кто, притаившись до поры до времени, дожидался прихода немцев, чтобы поступить к ним в прислужники, и кто — наподобие меня — попал сюда, как кур во щи.
Я оказался в группе из семнадцати человек, которую заставляли выполнять различную хозяйственную работу: ухаживать за конями, пилить для кухни дрова, носить воду.
Как-то повар-немец велел мне присмотреть за котлом. До службы в армии я окончил техникум общественного питания и в кулинарии понимал толк. А сварить котел супу не так уж мудрено. «Гут, гут!» — попробовав суп, удовлетворенно произнес повар. На второй день я уже был приставлен к нему в помощники.
Работая на кухне, стал присматриваться к людям, заводить знакомства. Мало-помалу у нас сколотилась группа из десяти-двенадцати человек. Это были Сергей Стукалов, Андрей Елин, Иван Субботин, Виктор Ананьин, Петр Лосев, Виктор Лысанов и другие. Познакомился я также с местным жителем Иваном Канашенковым — через его детишек. Они иногда прибегали ко мне на кухню, и я тайком подкармливал их супом. Вскоре у нас с Канашенковым установились дружеские отношения. Он рассказывал мне, что знал о партизанах, а я делился этим с товарищами.
А наши партизаны действовали вовсю. Помню, какой однажды поднялся у немцев переполох, когда возле станции Новинка, буквально под носом у карателей, партизаны взорвали два километра железнодорожного пути. Движение поездов было остановлено на неделю.
Потихоньку я начал прощупывать настроение товарищей, заговаривать о побеге.
Вечером двадцать восьмого сентября сорок третьего года — этот день крепко врезался мне в память — мы собрались на квартире у местной учительницы Елизаветы, по национальности полячки. Пришли все, кроме Виктора Ананьина. Оказалось, что его угнали на какую-то работу в соседнюю деревню. А у него были карта и компас, добытые у немцев. Что делать? Бежать так или отложить? Учительница нервничает: вот-вот должен заявиться квартирант-немец. Договорились собраться на завтра, вечером.
А на следующий день все изменилась. Один из нашей группы — Анатолий Матиевич — сказал о замышляемом побеге своему товарищу. А тот — другому. Слух дошел до немцев. В полдень всех нас построили и отправили на станцию Оредеж разгружать железнодорожный состав.
— Виктор, дело неладно, — говорит мне Елин.
А я и без него вижу, что неладно. Смотрю, выдергивают немцы из нашей группы одного за другим, уводят и запирают в подвал бывшего Дома культуры. Я хоть и вида не подаю, а на душе у меня кошки скребут.
Вечером загнали нас на ночлег в тот же Дом культуры, на третий этаж. У дверей поставили охрану. Лежу я на полу — лихорадит меня. А вдруг, думаю, выколотят немцы на допросе из кого-нибудь то, что им нужно…
Слышу, открылась дверь. Вошли двое: фельдфебель и фашистский прихвостень из пленных Алтанец Георгий. Карманными фонариками светят в лица. Кто лежит книзу лицом, пинками заставляют перевернуться. Зажмурил я глаза, притворился спящим. Шаги все ближе, ближе. «Хир!» — значит: «Здесь!» — говорит Алтанец фельдфебелю. Пнул меня сапогом в бок:
— Поднимайсь!
Встал.
Подтолкнули к выходу.
Иду по двору, ночь такая светлая, лунная. Неужели, думаю, последняя… Мысленно прощаюсь с женой, с детишками. Ничего меня в эти минуты так не страшило, как то, узнают ли когда-нибудь мои дети, что их отец не был ни предателем, ни изменником, и оказался в плену по стечению обстоятельств…
В комнате, куда привели меня, за столом — три гестаповца.
— Ваши карты раскрыты! — сказал один из них, едва я перешагнул порог. — Вчера ночью вы хотели бежать к бандитам! Кто еще есть в вашей группе? Говори, ну!
Всю свою волю скрутил я в тугой узел, улыбнулся и спокойно ответил:
— Куда же я побегу без ног по лесам, по болотам. Они вон знают, — показываю на фельдфебеля и Алтанца, — еще недели нет, как я бросил костыли.
И это была правда. В Новинке я переболел тифом, после которого у меня получилось осложнение на ноги. И хотя в последнее время чувствовал себя здоровым, но костыли не бросал, создавал видимость, что еще не совсем поправился.
Немцы о чем-то поговорили меж собой. Потом тот, который допрашивал, вышел из-за стола, приблизился ко мне.
— О, я вижу, тебе весело!
Сильный удар рукояткой пистолета по голове… Перед глазами закружился рой разноцветных мотыльков. На ногах я удержался. Приказали стать в угол, лицом к стене, а в комнату ввели еще кого-то.
Слышу команду: