В тот день директор школы-семилетки работал в своем огороде, который находился рядом со школой, рыхлил лопатой землю — готовил участок под посадку картошки. По одному, по два стали сходиться воспитанники: любопытно все-таки поглядеть, как орудует лопатой сам директор. Посмотрели, о чем-то пошептались и убежали. А через минуту появились вновь, с лопатами, — и оттеснили директора:
— Вы посидите, Павел Сергеевич, мы покопаем.
Жданов сидел и поучал их:
— Комки большие оставляете. Дерн разрубать надо — не вырастет картошка.
— Ничего, вырастет, — весело смеялись ребята. — А вы с нами построже.
И они рассказали, как их бил кирпичом по голове немецкий лейтенант. А когда Павел Сергеевич спросил, за что их так жестоко наказывали, они отшутились:
— Да так, за что почтешь!
Но тот эпизод мало что дополнял к услышанным ранее Копейкой отрывочным разговорам о пребывании ребят на оккупированной территории, под властью фашистов.
…И вот настала пора провожаний. Еще осенью сорок четвертого года уехал в Порошинскую колонию Владимир Коршунов. Через год отправились из Халтурина в Москву на смотр художественной самодеятельности более ста певцов, танцоров, музыкантов и спортсменов. В их числе были Петр Фролов и его товарищи. На смотре халтуринцы заняли первое место. Из Москвы в колонию они больше не вернулись: одни пошли работать по специальности — токарями, слесарями, другие — учиться в школы ФЗО и техникумы.
Произошли изменения и в коллективе воспитателей. Начальник колонии Николай Михайлович Палладий, заболев, уехал в Киев. Фронтовое ранение, беспокойная работа воспитателя сказались и на здоровье Афанасия Марковича. Уволившись из колонии, он вышел на пенсию.
Время стирает впечатления. О многих своих воспитанниках Копейка стал постепенно забывать. И вдруг прошлое напомнило о себе, раскрыло перед ним то, о чем умолчали в свое время ребята.
Как-то Афанасию Марковичу попала на глаза газета «Советская Россия» со статьей: «Неподкупные сердца». Стал читать — и от волнения запрыгали строчки. Какой-то незнакомый ему автор — В. Прусаков рассказывал о его воспитанниках, об их мытарствах и злоключениях в военные годы.
Затем появились сообщения и в других газетах. Тайна, которую не хотели раскрывать ребята в колонии, стала известна всей стране спустя восемнадцать лет. Она взволновала всех, кто читал о ней.
До войны в городе Духовщина Смоленской области был детский дом. Воспитывались в нем дети, лишившиеся родителей или отданные сюда теми, кто сам по каким-то причинам не мог воспитывать их.
Началась война. Фронт быстро докатился до Смоленщины. Детский дом эвакуировать не успели, и ребята остались на оккупированной территории. Казалось бы, какое дело до них фашистской разведке? А между тем…
В сопровождении переводчика в детский дом явился немецкий офицер Шинек. Усердный поборник казарменной дисциплины, первое, что он сделал, — это приказал всем построиться. Когда перепуганные дети образовали не совсем ровный ряд, Шинек, указывая на пришедшего с ним человека с тупым взглядом водянистых глаз, произнес лающим голосом:
— С сегодняшнего дня будете подчиняться ему. Он есть ваш воспитатель и начальник. Понятно?
С приходом немецкого ставленника в детском доме стал насаждаться «новый порядок». За малейшие провинности — наказания, побои. По всякому случаю построения, маршировки. На каждом шагу нудные отчитывания, брань, окрики. Ребятишек посадили на полуголодный паек, — кормили так, лишь бы не умерли с голоду. В страхе перед сухопарым «воспитателем» ребята разбегались кто куда, стараясь скрыться с глаз, забиться куда-нибудь подальше. А это вело к еще более жестоким наказаниям. Детский дом стал своеобразным концлагерем.
Как бы там ни было, а дети подрастали. И в фашистской разведке вспомнили о малолетних невольниках. Вспомнили и сказали: хватит кормить их даром, пора им приносить пользу великой Германии!