«Я служил на заставе старшего лейтенанта Евдокимова. В ночь на 22 июня, — пишет Владимир Алексеевич, — находился с рядовым Клименко в наряде у оврага Грязного. Овраг подходил к реке Сан. В 3 часа 35 минут послышался гул самолетов. Потом появились лодки с немцами.
С первых часов войны гитлеровцы сразу почувствовали, что имеют дело с пограничниками. Они хотели с засученными рукавами пройти через границу, но осеклись. Мы вдвоем уложили из ручного пулемета на реке Сан более двух десятков вражеских солдат.
Совместно с частями укрепрайона мы получили приказ удерживать границу. В ночь на 29 июня нам приказали отойти в направлении Перемышля. Но Перемышль был уже занят. Поэтому пошли на Медыку — Мостиску — Львов — Броды.
Когда мы подходили ко Львову, примерно около местечка Зимине Воды обнаружили вражеский десант в форме внутренних войск НКВД около ста человек, который был нами разгромлен полностью.
Старшего лейтенанта Павлова я знал. Он погиб геройски под Бродами, когда ваши две комендатуры уничтожали немецкий десант. Это было с 29 на 30 июня 1941 года».
Это пока все, что стало известно о начальнике заставы Василии Павлове.
ФРАНТИРЕР КОЗЛОВ
На столе лежала пачка документов, написанных на трех языках: испанском, французском и русском.
— Вас интересуют эти бумаги? Их история? Ну, что ж, попытаюсь рассказать. Только извините — для начала я закурю…
Виктор Иванович смущенно улыбнулся, сунул в рот папиросу и торопливо чиркнул спичкой. Спичка сломалась. Достал из коробка вторую. Прикурив, затянулся глубоко и с шумом выдохнул сизое облако дыма. И трудно было понять, что это: слишком ли сильная затяжка или скрытый тяжелый вздох, невольно вызванный воспоминаниями о давно пережитых днях.
— Вы знаете, что говорят французские учителя своим ученикам на уроках географии? — неожиданно обратился ко мне Виктор Иванович. — Они говорят, что Франция — это цветущий сад Европы, что Франция — это благословенный рай. Но мне после того рая никакой ад не страшен…
Виктор Иванович вновь зажег спичку и стал прикуривать еще не потухшую папиросу. Его длинные крепкие пальцы чуть заметно дрожали, живые темно-карие глаза, казалось, вглядывались в картины давно минувших лет.
— Осенью сорок третьего года, — продолжал он, — судьба, как говорят в таких случаях, забросила меня на юг Франции, на побережье Средиземного моря. Вы, наверное, видали, как перевозят по железной дороге скот. Так вот, нас привезли туда в таких же наглухо закрытых вагонах. Оборванные, грязные, истощенные от постоянного недоедания и болезней, мы и в самом деле мало, пожалуй, походили на людей. А жизнь любого из нас была для наших охранников дешевле скотской. Чуть что не так — не так ступил, не так повернулся — автомат с плеча, хлоп — и нет человека…
Виктор Иванович задумался.
— Тяжело все это вспоминать, — признался он, вздохнув. — Попали мы в «цветущий сад Европы» за попытку к бегству. Об этом я позднее расскажу. Обстановку на фронтах того времени, надеюсь, вам не надо объяснять, сами знаете. Немцы несли в России большие потери. Чтобы восполнить их, гитлеровское командование перебрасывало на Восточный фронт воинские части с берегов Лионского залива, где они строили оборонительные укрепления. Предполагалось, что именно здесь, на юге Франции, англичане и американцы высадят десанты, чтобы открыть второй фронт. Снятых со строительства укреплений своих солдат гитлеровцы заменяли советскими военнопленными. Нас заставляли рыть траншеи, возводить железобетонные бункеры для огневых точек… Мы, естественно, выполняли только черновую работу, а всем заправляли немецкие военные специалисты.
До этого — и дома, и в армии — мне не раз приходилось брать в руки лом и лопату. Я знал, как с ними обращаться, и знал, что нет ничего тяжелее, чем копать сырую глину. Для этого надо иметь в руках силенку, и она у меня, скажу не хвастаясь, была. Но серый французский известняк — и глине не чета. Он похож на отошедшую после морозов грязь: к лопате льнет, а вглубь не пускает. День-деньской долбишь, долбишь — все руки в кровь собьешь, а сзади только и слышишь: «Шнеллер! Шнеллер!» Это значит: «Быстрее! Быстрее!»
На завтрак и ужин, если их можно так назвать, нам выдавали эрзац-кофе и по кусочку сырого хлеба наполовину с опилками, на обед — жиденький брюквенный суп-баланду. Мы никогда, ни одного дня, не были сытыми. Постоянно испытывали сосущий под ложечкой голод. Ну, и дохли, конечно, в том «раю», словно прихваченные холодом мухи…