Иван Авдеевич отстранил своего заместителя и, распрямив узкие плечи, быстро зашагал по широкому заводскому двору.
ВТОРНИК, ПЯТНИЦА
Самый удобный и просторный «дом» в нашем городе — это палатка Нади и Антона Петровича, и не удивительно, что мы чаще всего по вечерам собираемся здесь. И хотя наш комсорг Федя Cyxapss, который временно оставил свой токарный станок и стал каменщиком, заявил, что «по плану еще до холодов переселимся в новью дома», — Антон Петрович все же оборудовал палатку так, словно собирался жить в ней еще долго: настелил пол, отеплил палатку. Понятно, все помогали. «Крошка» Кирилл — как самый длинный — возился с электропроводкой; я и Жора Корягин сделали плотную земляную засыпку вокруг палатки; печку из кирпича собственного производства клал, конечно, Федя Сухарев. А моя Лена принесла фикус, поставила его в изголовье Антошкиной кроватки и сказала: «Здесь живет самый молодой гражданин нашего города. Надо озеленить его угол. Пусть дышит озоном». Правда, мне было немножко жаль отдавать фикус; я же привез его за сотни километров из Кустаная специально для Лены. Но спорить с моей женой все равно что порожняком ездить на грузовике — только зря пережигаешь бензин.
Вообще я стараюсь не сердить Лену. Ведь у нее работа не то что у меня — сел за руль и покатил по степи, где нет даже автоинспектора, чтобы испортить тебе настроение. А у Лены на руках тридцать шесть малолетних пиратов, которые то вываляются в извести, то упадут в котлован, а однажды «покатались» было на стреле подъемного крана. Вот недавно Генка Крахмальников приволок в класс полный портфель мокрой глины и сагитировал ребят набить глиной пеналы. Испачкали пол и парты, сами перемазались с ног до головы. Мало того, что Лене пришлось скрести и мыть класс, так еще и от родителей досталось за то, что она «не в состоянии привить достойное поведение детям». Мать Генки прямо так и сказала: «Смотрите, что творится! Ну кем станет мой сын, когда вырастет?!»
После всех этих историй Лена как-то замкнулась. Я видел, что она думает-размышляет, мне хотелось ей помочь, но я не знал как. Я привык разделываться со всеми трудностями жизни только с помощью моей автомашины: когда в нашем городе еще не было электричества, я вечером подгонял автомобиль к палатке и протаскивал в окошко шнур с переносной лампочкой, чтобы Лена могла готовиться к урокам; когда нужна была горячая вода, я сливал ее из радиатора в ведро. Перед концом работы я закладывал за выпускной коллектор двигателя несколько картофелин — они пеклись ровно етыре километра по спидометру — и я привозил домой горячий ужин. Словом, я ломал голову, чем помочь Лене. А она вдруг сама сказала:
— Надо что-то придумать, Олешек, как мне справиться с ними? Неужели ты не можешь ничего посоветовать?
Я предложил:
— А что, если я буду в свободное время катать весь твой класс на грузовике? В виде премии за хорошее поведение.
Но Лена покачала головой.
— Ты ничего не понимаешь. Все это гораздо сложнее. — И заметив, неверно, что я огорчился, добавила виновато: — Я и сама еще не могу разобраться, что и как надо… Вчера на уроке сказала, что с таким поведением вас не примут в пионеры. А Генка Крахмальников спрашивает: «А какие бывают пионеры? Разве им нельзя играть?»… Ну как объяснить все это малышам, завлечь по-настоящему?..
Весь вечер Лена молчала и думала о своих пиратах, а я думал о ней: едва окончила техникум — и сразу в степь; первая школа, первый учебный год: она же и директор, и воспитатель, и учительница. Кто поможет, подскажет?.. И, наверно, Лена затаила в душе обиду: ведь это из-за меня ей приходится вместо городской квартиры жить в палатке, преподавать в каком-то бараке вместо школы.
С этими мыслями я и уснул, и проснулся, и пошел на работу.
Рано-рано, когда солнце встает из росистого ковыля и, точно после утреннего душа, свежее и чистое, легко взбирается на верхушку дальнего кургана, когда воздух над степью золотистый и такой прозрачный, что в нем не гудит, а звенит выхлоп мотора, и встречный ветер, залетая в кабину, выдувает из тебя остатки сонливости, а справа и слева идут машины твоих товарищей, — в такие минуты будто уносятся назад вместе с дымком бензина все плохие мысли. Приходит уверенность: наступающий день обязательно будет веселым и удачливым; в такой день не может случиться ничего скверного.
И действительно, работа в этот день досталась хорошая, чистая. Меня направили возить с Заозерных лугов камыш на стройку. Если в кузове известь, мел или шлак, такой груз всегда пылит. Чихаешь, кашляешь, поминутно сплевываешь, а вечером еще моешь машину целых два часа. Другое дело — камыш. Навалишь его высотой в четыре метра, словно плетеный дом везешь. Стебли зеленые, есть и желтые, точно восковые.