Он шел по серой пыли в веренице других людей. Хотя людьми этих существ назвать было сложно. Невообразимо исхудавшие тела такого же серого цвета, как и пыль под ногами. У них не было ни лиц, ни волос, ни ногтей, а кожа была похожа на скомканную сгоревшую бумагу.
Винсент огляделся по сторонам и понял, что они идут по круглому туннелю совершенно невообразимых масштабов. Его огромные земляные своды могли вместить в себя целую планету.
Он видел вдали и другие такие же тянущиеся цепочки людей, коих было столь много, что невозможно было сосчитать. По мере отдаления они становились всё мельче и мельче. Они двигались, противореча законам физики, и по стенам, и по потолку. Хотя, может, это Винсент шел не понизу? Понять, где тут верх, а где низ, было невозможно.
В начале туннеля была непроглядная тьма, а в конце сиял ослепляющий свет, столь величественный, что вызывал оцепенение.
Никто, впрочем, не проявлял никаких эмоций. Все просто шли прямо. К свету. Туда же шел и Винсент. Шел уже давно. Невозможно было сказать, сколько он пробыл здесь. Он не чувствовал усталости и не ощущал времени. Он просто медленно шел вперед…
Раздробленное на множество осколков сознание наконец успокоилось. Винсенту казалось, будто он находится под водой, и он не чувствовал совершенно ничего. Он бестелесен и парит где-то посреди окутывающего его мягкого, приятного и теплого ничто. Спокойствие. Кругом есть лишь спокойствие и умиротворение. Может быть, это и есть загробная жизнь? Он не знал, и ему было всё равно. Винсент не знал, провел он тут минуту или целый год. Он существовал в вечном «сейчас», но иногда приходило осознание, что это «сейчас» длится дольше, чем нормальное «сейчас» в обычной жизни. Впрочем, это тоже быстро забывалось. Оставался лишь покой. Тут не было боли и слез, смеха и радости, добра и зла. Тут был лишь настоящий покой, ощутив который осознаешь, что и радость и печаль – лишь суета и ни в коем случае не суть всех вещей. Родился – умер, радовался – страдал, любил – ненавидел, – тут Винсент возносился надо всем этим на высоту птичьего полета.
Если он уже умер и сейчас находится по ту сторону, тогда у него плохая новость как для верующих, так и для неверующих. Или, может, он еще не умер, но уже стоит на грани?
В обычной жизни его не волновали метафизика и философия, потому что он считал это лишним для себя. Он – охотник, его дело стрелять и убивать, пока не умрет сам. Но, находясь в неопределенном «здесь и сейчас», он подумал о том, что всё человеческое существование, пестрящее своим многообразием и разносторонностью, на самом деле ничего собой не представляет. Чем бы ты ни заполнял свою жизнь, конец один. Всем наплевать на твой богатый внутренний мир и индивидуальность – ты нужен лишь до тех пор, пока приносишь пользу остальным. После этого вся индивидуальность становится мусором, тело разлагается, а имя стирается в стремительном водовороте истории. Самое большее, на что можно рассчитывать, – это «Да, хороший был человек, помнится…»
Хотя возможно, что весь этот покой и «птичий полет» были лишь больной реакцией агонизирующего мозга Винсента.
В какой-то момент в темноте что-то мелькнуло. Небольшой пульсирующий сгусток света, плывший где-то впереди. Винсент видел его, но не осознавал как что-то необычное или противоестественное. Будто это сгусток был тут, в темноте, с самого начала. Свет плавно двигался из стороны в сторону, постепенно заполняя всё вокруг себя, пока наконец не осталось ничего, кроме света – яркого, режущего глаза.
Когда свет потух, к Винсенту вернулось осознание всего случившегося. Он вспомнил и Собор, и перчатку, и падение, и чьи-то силуэты, которые он видел перед тем, как отключиться. Всё, что случилось с ним после, он так и не разобрал, но, по крайней мере, теперь понимал, что с его мозгом творилось что-то странное. Обрывки сознания, мельтешащий водоворот из воспоминаний и эта непонятная спокойная темнота, в которой ему было так хорошо. Кусочки собрались в единое целое.
Но странности не закончились. Он обнаружил себя целым и невредимым, стоящим на маленькой, мощеной плитами площадке перед большим поместьем. Поместье было заброшено, и об этом говорило многое: трава уже высоко проросла между стыками расколотых плит; окна были заколочены; буйная растительность обвивала стены поместья. За спиной Винсента были проржавевшие черные створки ворот, перекрученные множеством массивных цепей.