— Хам, — прорычала Линкор и так двинула его кулаком в живот, что он стал ловит ртом воздух. — Даже думать не смей сравнивать меня, свою невесту, со шлюхами и прочей швалью. Я приличная женщина, а не потаскуха из публичного дома, заруби на носу! А то проучу, как следует!
Малыш склонил набок голову. Он походил на мальчишку.
— Ты должна простить меня за это. Сама знаешь, я не благовоспитанный аристократ.
— Ладно, ладно, медведь. И, пожалуйста, не заставляй меня плакать!
К ним подбежал фельдфебель полиции вермахта и заорал на Малыша:
— Садись в поезд, ленивый бык!
Малыш не потрудился взглянуть на него и звучно поцеловал Линкор.
Фельдфебель побежал дальше. Малыш не обратил на него внимания и продолжал стоять с Линкором.
— Слушай, будь осторожна, когда Томми начнут разгружать свои навозные телеги, — предупредил он. — Не любопытствуй, не высовывай ряшку!
Линкор улыбнулась. Глаза ее полностью исчезли в жировых складках.
— Это относится и к тебе. — Она ласково погладила его по щеке, почерневшей от сажи. — Мой прекрасный медведь, — прошептала она, — видит Бог, ты глуп, как осел, но какой ты замечательный! Не лезь там в герои, я хочу, чтобы ты вернулся. Пусть даже без ноги, но живым. — Она ненадолго задумалась и продолжала: — Может, было б не так уж скверно, если б ты потерял ногу. Мне тогда было б легче справляться с тобой.
— Эмма, ты спятила? Тогда я не смогу убежать, когда Иван разойдется. Порта сам говорит, что у тех, кто бегает быстрее, больше шансов пережить эту войну!
Полицейский фельдфебель вернулся. Встал перед Малышом, расставив ноги и уперев кулаки в бока.
— Скажи мне вот что, ефрейтор. Тебе нужно письменное приглашение, чтобы сесть в поезд?
Малыш, не взглянув на него, холодно ответил:
— Да, приятель, только пиши помедленней и сунь письмо в тот почтовый ящик, откуда производят выемку раз в неделю!
— Заткнись, ты… ты… — завопил фельдфебель, — а то будет плохо! В поезд, ублюдок паршивый, сию же минуту!
Он схватил Малыша и втолкнул в вагон.
— Через две недели я буду с тобой, — закричал Малыш из окна Линкору. — Отпуск на помолвку, отпуск на свадьбу — я попрошу все отпуска, какие только существуют!
Когда поезд тронулся, он едва не выпал из окна. Друзья в последний миг втащили его в купе.
— С дороги, — заревел Малыш, ринулся к окну и далеко высунулся. Голова его ударилась о железный столб. Лицо залило кровью из большой раны. — Урра! У меня трещина в черепе! Эмма, веди себя прилично, пока я не буду с тобой! Я скоро вернусь, — добавил он, указывая на голову.
— Конечно! — Она, дробно топоча, бежала по платформе на своих толстых ногах. Одной рукой задирала подол над массивными коленями, другой махала, держа в ней шапочку медсестры. Лицо ее раскраснелось. — Возвращайся, медведь, слышишь? Возвращайся ко мне!
Дора стояла у киоска. Махала рукой высунувшемуся в дверь Легионеру.
Женщина лет пятидесяти держала на руках трехлетнего ребенка. Она упала, и малыш с воплем покатился по асфальту.
Солдат в светло-сером мундире морского пехотинца вскрикнул от ужаса.
Длинный поезд шел все быстрее, быстрее между многочисленными развалинами Гамбурга, увозя в сторону Берлина три тысячи восемьсот обмундированных кусков пушечного мяса.
Полицейский вермахта шел по проходу, крича:
— Закрыть окна! По всем, кто стоит у открытых окон, будет открыт огонь!
— Жук навозный, — фыркнул унтер-артиллерист, лежавший с бутылкой шнапса на багажной полке.
В соседнем купе запели:
Возвращайся, я тебя жду. Я тебя жду. Потому что жить без тебя Я не могу.На платформе оставались сотни невест, родителей, жен и детей. Они смотрели туда, где поезд исчезал из виду, и клубы паровозного дыма сливались с дождевыми тучами.
Большинству из них было суждено никогда больше не увидеться с теми, кого они провожали.
Дора стояла у киоска одна, лицо ее побелело как мел, глаза немигающе смотрели вперед. Губы шевелились.
— Возвращайся, Альфред. Ради Бога, вернись ко мне! В любом виде, хоть на костылях, только вернись!
Линкор стояла на самом конце платформы. Она все еще механически махала большой красной шалью. Легкие ее работали, будто кузнечные мехи. После бурных и непривычных усилий она с присвистом ловила ртом воздух.
— Большой, глупый медведь, — прошептала она. — Не влюбляйся там ни в кого!
Потом эта огрубелая женщина сделала нечто совершенно неожиданное. Стала молиться. Сложила руки и молилась. Прямо на пыльной железнодорожной платформе под разбитой стеклянной крышей: