Фрося
Здесь и сейчас, видимо следует сделать небольшое отступление и пояснение к дальнейшему повествованию, иначе никто ничего просто не поймет.
После развода мне досталась или осталась небольшая дачка в деревне под Москвой, мой фамильный дом, небольшой бревенчатый, сельский домик 6х6, без удобств, воды и газа. Квартиру моя бывшая отсудила, но я не имею к ней больших претензий. Причин развода, я думаю, указывать не обязательно, иначе здешние феминистки закидают меня гнилыми помидорами и использованными прокладками. Так что, в наш век толерантности и всеобщей стабильности, эта, моя последующая фраза для них и только для них, наших, не очень желанных. Я, видимо, ну как утверждала в суде по разделу имущества родня жены, был плохим мужем и отцом. Ну похоже, так оно и было, поскольку я не мог обеспечить все ее хотелки, я даже спорить не стал, лишь бы нас поскорее развели. Так, вроде что-то объяснил и не всех обидел. Идем дальше.
Квартира была ипотечной, ипотеку почти всю выплатили, но я не стал настаивать на дележе, поскольку в ней были прописаны двое моих любимых детишек. (тем более что ипотека была оформлена на супругу и платежи шли через нее. А доказать то, что оплата шла моими кровными бабосиками, было весьма затруднительно. Можно было, конечно, попробовать, но тем кто с этим сталкивался, хорошо известно сколько стоят подобные юридические услуги, тем более, что положительный результат был близок к нулю) Была еще родительская квартира в Строгино, но папанька с маманькой, еще при своей земной жизни, отписали ее моему младшему брательнику, так что там было нечего ловить.
Когда мне стало совсем нечего делать, рыбалка уже надоела, разрешения на охотничье оружие у меня не было, от алкоголя распухла печень и набухли почки, а доступных молодых соседок под рукой почему-то не оказалось, все были 70 +, я решил немного разобраться в доме и старом чулане. В доме не было ничего интересного, все более-менее ценные иконы мой младший брат продал еще до меня, а вот в чулане я нашел сундучок, основательно изгрызенный мышами, видимо малОй до него не добрался, а может быть, он его просто не заинтересовал. В сундучке, помимо прочих артефактов, о которых я расскажу отдельно, если появится время, мне попалась стопка пожелтевших от времени бумаг, перевязанная синей лентой, со всякими завитушками и ятями, в которых упоминалась в том числе и моя фамилия и которая меня, почему-то, очень заинтересовала.
Как бы вам все попроще объяснить: ну попробуйте представить себе, хоть на мгновенье, что кто-то вам, ну не вам лично, конечно, пишет письмо из позапрошлого века, и видимо хочет донести до своих потомков какую-то очень важную мысль или весть. И хоть я и не сторонник и, тем более, не поклонник таких древних воспоминаний, (по истории у меня всегда была стабильная тройка,) я даже своей родословной никогда не интересовался, но по мере всего прочитанного, мне становилось все интереснее и интереснее. Я так понял, потому что спрашивать уже было не у кого, что писал или диктовал записи, сейчас уже неважно, мой пра-пра-хрен знает какой-то там дед. Там, в рукописи, многие места были съедены мышами, так что все посторонние вставки с современными словами – это мое народное творчество. А внучок Вова, который был упомянут, это выходит, тоже мой пра-хрен знает какой дед. Ну, как-то так. Теперь следует текст рукописи. Да, еще вот что, названия рукописи не было, или мыши ее съели, история от этом умалчивает, название я сам уже вставил, так что за все косяки и нескладухи можете меня ругать.
Сейчас, когда на моем жизненном пути осталось очень мало ступенек, мне, почему-то вспомнились мои младые годы. Мне, наверное, было лет осмьнадцать, может чуть более. За давностью лет уже и не припомню. Да и пишет с моих слов мой внучок Вова, шести лет, сам писать не могу, ослаб глазами, так что не судите строго. Извиняйте, если я буду скакать в своих воспоминаниях. Так вот, после того, как Бонапартий пошел войной на Русь, мой дядька, Никанор, у которого я в то время обретался, решил спрятать меня от войны и отослал в подмосковное имение моей тетушки Марфы, в село Рязанцы, что под Москвой. Сразу должен сообщить, что я сбежал из под его опеки и пошел воевать с французом. Но это было уже почти через год, когда Бонапартий уже сжег Москву. Меня дядя всячески отговаривал, просил подождать, но я, несмотря на его родственные чувства, собрал свой небольшой багаж и уехал в Москву. До Москвы я не доехал, француз уже стоял в Митино. Это такая деревенька в Подмосковье.
Там было много беженцев от войны, было много слез и горя, но я, закрыв в груди все мои чувства, обратился к адъютанту генерала Апраксина с просьбой служить своему Отечеству. Генерал Апраксин, несмотря на свою занятность, меня лично удостоил своей аудиенцией. Он плохо выглядел, серый, сухой, видимо много ночей не спал. Но, когда он со мной заговорил, я понял, что это несгибаемые люди, они готовы пожертвовать своей жизнью ради Отечества. Это люди Бога, я никак по-другому не могу их назвать. Генерал посмотрел в бумагу, которую ему подал адъютант, потом, устало, взглянул на меня.