Командарм поднялся по скрипучим ступеням под крышу ветряной мельницы и с горечью отметил, что красноармейцы уже неспособны наступать — они откатываются назад, в надежные укрытия.
— Ну что, мой генерал? — мрачно спросил он Новицкого, который уже нервно теребил эспаньолку.
— Так не воюют, Михаил Васильевич, когда хотят победы! Это экскурсионная прогулка со смертельным исходом, а не бой. Нет ни единой воли, ни согласованности, ни поддержки. Артиллерия молчит, когда каждый снаряд нужен до зарезу. Части никудышные, их надо перетрясти, влить в них новые силы. И конечно, укрепить командный состав. Пока это не сделаете, о наступлении нечего и думать… Да вот вам и живой пример! Глядите! Вы на мельнице, об этом все знают, и никто не задерживает казаков. А ведь они рвутся к нам. Ну и положение!..
— Сиротинский, примкните входную дверь и дайте нам по паре гранат! Будем держаться! — Фрунзе выхватил пистолет из кобуры и встал за стропилину.
Казаки скинулись с бугра в лощину, с гиком вылетели на бугор возле мельницы, лихо размахивая шашками. Редкие выстрелы щелкнули в морозном воздухе, два казака вылетели из седел. Но остальные держались строем, и уже слышно было, как храпят и тяжело дышат их кони.
Вдруг с фланга ударил по ним пулемет, и красные конники вылетели из-за мельницы, с ходу врезались в бой.
— Ах молодцы! — едва успел сказать Фрунзе.
Казаки, оставив убитых, спешно скрылись за бугром.
— Ручаюсь, что это не куриловцы, — сказал Новицкий, осторожно спускаясь по ступеням. — Не их это почерк, Михаил Васильевич.
Теперь пришла очередь удивляться командующему:
— Ничего не скажешь — дальновиден Плясунков. Выручил вовремя!..
В Уральске Фрунзе подписал три приказа. Один из них давал оценку боя в районе хутора Щапово: полки сорвали ночной штурм; они замешкались и даже ранним утром не воспользовались моментом внезапности, которому благоприятствовала начавшаяся метель. Полкам предписывалось все боевые приказы выполнить в точности, «ставя в первую очередь в этих приказах такие требования, кои являются безусловно выполнимыми».
Второй приказ касался всей Николаевской дивизии, которая из рук вон плохо показала себя в Щаповском бою: «Назначаю командира 1-й бригады 25-й стрелковой дивизии Плясункова начальником всей Уральской группы войск с подчинением ему Николаевской дивизии. Начдив Дементьев до прибытия заместителя в лице Сапожкова или Петрова остается во главе дивизии с подчинением Плясункову».
В такой форме был отстранен Дементьев от командования дивизией. Плясунков успел лишь навести порядок в войсках гарнизона. Вскоре прибыл Сапожков, и у него Плясунков стал командовать 1-й бригадой. А свою бригаду в 25-й дивизии сдал Ивану Кутякову, вернувшемуся из отпуска.
Третий приказ относился к Иваново-Вознесенскому особому отряду, который прибыл в Самару. Фрунзе предписал развернуть отряд в полк и ввести его в состав 2-й бригады Александрово-Гайской дивизии. Расквартировать его до особых распоряжений в Уральске, обучить боевой стрельбе всех неподготовленных и снабдить всем необходимым.
Этот приказ появился после встречи Фрунзе с головной группой ивановцев в Уральске.
Дмитрий Фурманов на всю жизнь запомнил эту встречу с любимым Арсением в прифронтовом городе.
«Мы, как только приехали в Уральск, заторопились увидеть Фрунзе, а он — на позиции. Мы его увидели только ввечеру. И, помним, рассказывал… Федор Федорович:
— Насилу его удержишь, Михаила Васильевича: все время выскакивает вперед… Мы уже спрятались за сарай, оттуда и наблюдали… а его все придерживали около себя… Да и бой-то вышел нам неудачный… чуть в кашу не попали…
Мы входили в комнату Фрунзе, он сидел, склонившись над столом, на столе раскинута карта, на карте всевозможные флажки, бумажки, пометки. Кругом в почтительных позах старые полковники — военные специалисты — обсуждали обстоятельства минувшего неудачного боя, раскидывали мысли на завтрашний день.
Фрунзе принял нас радостно, приветливо сжал руки, кивнул на диван, показал глазами, что надо обождать, когда кончится совещание. И потом, когда спецы ушли и мы остались одни, он подсел к нам на диван, обернулся из командующего старым милым товарищем, каким знали, помнили его по Иваново-Вознесенску, завел совсем иные разговоры — про родной город, про наши фабрики, расспрашивал, как живут рабочие, как мы ехали с отрядом, узнавал, какое настроение в степи, как мы сами тут устроились, в Уральске. Рассказывал про сегодняшний неудачный бой, про новую, замышляемую нами операцию, прикидывал, кого из нас куда послать. Мы просидели, проговорили до глубокой ночи. Шли к себе в номер, беседовали: