— А под глазами-то кружки… осунулся.
— Пожелтел…
Мы не видали его всего-навсего два месяца, а перемена была уж так заметна. Дорого досталась ему боевая работа».
Фрунзе воспрянул духом, когда подписывал приказ об ивановцах. В ткачах и политических работниках он видел и пролетарский костяк в своей армии и верных помощников в дивизиях, бригадах и полках. И не просчитался!..
Из Уральска он отправил телеграмму Свердлову: «Прибыл лично в расположение армии, ознакомился с составом и настроением, а равно с командным составом и политработниками. Требуются большие персональные изменения. Необходимо тщательное расследование всей деятельности не только мятежных частей, но и всего руководящего персонала армии…»
19 февраля Фрунзе уехал поездом в Самару через Саратов. И увез с собой «нецелесообразную» жену Плясункова, доставил ее в Николаевск. Со станции Деркуль снова дал предписание Дементьеву об укреплении правого фланга войск. Но приказ не был выполнен. И Фрунзе рассвирепел:
— Чтоб я больше никогда не слышал об этом человеке! — сурово сказал он Новицкому. — Разжаловать в рядовые! Его преступное поведение дает врагу лазейку для наступления!
И Фрунзе не ошибся: противник начал наступление и завлек в ловушку батальон Пензенского полка…
В Николаевске застала командующего первая годовщина Красной Армии. И сохранился его приказ по войскам 4-й армии, словно написанный одним дыханием. В нем — твердая вера большевика в победу Красной Армии, которая создана не для завоевательных целей, а для защиты прав народа и плодов его усилий в мирном труде. Трудовая Россия «своей Красной Армии вверила… судьбы всех трудящихся и в своих надеждах не обманулась. Среди невероятных лишений, терпя недостатки во всем, Красная Армия, сильная верой в святость своего дела, творит чудеса. Одно за другим уничтожаются гнезда контрреволюции; убиваются надежды врагов видеть у своих ног поверженных в прах детей труда. Час конечного торжества уже недалек».
В нем — и братский привет войскам армии и горячий призыв напрячь все силы в решающем наступлении. «Шлю свой привет и я вам, боевые товарищи. Еще одно — два усилия, и враг будет разбит окончательно. Смелее же вперед! Победа близка! Дело труда восторжествует. Утвердите его победу всей мощью ваших штыков. Дайте рабочему люду спокойно и мирно устраивать по своей воле, а не по указке врагов новую жизнь».
Но суровым прибыл Фрунзе в Самару после первой инспекционной поездки. Надо было срочно ликвидировать в армии расхлябанность, менять многих командиров и комиссаров, заново ставить политическую работу во всех звеньях. И подчинить все усилия одной цели — наступать активно, пока нет весенней распутицы, и наносить сокрушительные удары по живой силе врага…
— Я с нетерпением жду губернской партийной конференции, чтобы заполучить вас в армию! — сказал он Куйбышеву. — Тронина прошу завтра же отпустить из наробраза: я ему отдаю пост начальника политотдела Четвертой армии.
— Хорошо, хорошо, Михаил Васильевич! — успокоил его Куйбышев. — Тут вас ждет хорошая писулька от Чапаева. Просит отозвать его из академии.
— Беру, беру Чапаева!..
Чапаев не в ладах был с грамотой. И нацарапал заявление Гавриилу Линдову, когда еще не получил известий о его смерти, не согласованное с нормами грамматики и синтаксиса. Но смысл был ясен — он просился на фронт.
— Да, толсто рубит Василий Иванович! — горько сказал Фрунзе. — Два класса сельской школы. Плотником пошел на фронт. Герой в царской армии — кавалер четырех «георгиев» и даже подпрапорщик. Грамоты не знает, а как бить контру — знает отлично. Пошлите ему вызов! Поставим при нем грамотного комиссара, вот и выход!..
«…понятны были наши радость и интерес, когда однажды, в конце февраля 1919 года, дежурный по штабу доложил командарму о прибытии Чапаева, — вспоминал Новицкий. — Михаил Васильевич предполагал, что он сейчас увидит партизана с разухабистыми манерами. Однако в кабинет медленно и очень почтительно вошел человек лет тридцати, среднего роста, худощавый, гладко выбритый, с закругленными тонкими черными усами и с аккуратной прической. Одет Чапаев был не только опрятно, но и изысканно: великолепно сшитая шинель из добротного материала, серая мерлушковая папаха с золотым позументом поверху, щегольские оленьи сапоги-бурки, мехом наружу; на нем была кавказского образца шашка, богато отделанная серебром, и аккуратно пригнанный сбоку пистолет-маузер.