– Постой, послушай, – Женя торопливо листала писание, – Вот, послушай: и вышел сеятель сеять…
– А первородный грех! – закричал вдруг Дима, припомнив что-то сильно его оскорбляющее, – Что там за дребедень с первородным грехам, а, Женя? Ты ответь, это почему же я только рожден, еще и из чрева не вылез, а уже виноват? Потому что Ева съела плод? Но по твоим же словам она – не она, а земля-матушка, как с теперь быть-то, как все понимать?
Женя молчала. Ей стало ясно, что Дима выплевывает вопросы единственно для того, чтоб тут же испохабить ответы. Он чувствует слабину, ее неуверенность, вот и разгорячился, как голодный хищник при виде крови. Пышет жаром и брызгает слюной. Божье слово натурально довело его до тряски. Женя не представляла, как ей выпутаться из столь дрянного положения. Наверное, нельзя просто взять и уйти? С другой стороны, почему бы и не уйти, наедине с собой Дима остынет, а к следующей встрече Женя подготовится основательней. Уйти значит негласно признать поражение. И пусть она сдавала по всем фронтам, но присутствием-то может постоять на своем. Дима все еще кричал, вспоминал куски из евангелие, придумывал все новые доводы о бессмысленности сказанного там. Женя просто молчала, наблюдала вспышку его гнева со стороны. Какое-то время он сам с собой повопил, поспорил, наконец иссяк и отвернулся к окну.
– Кусок отошел, а ниже вспучилось, – проговорила Женя, выждав несколько времени молчания. Дима обернулся, она кивнула к потолку, где отклеился пласт свежих обоев. – Видно, сквозняк был, вот лист и не схватился.
– Принесу клей, еще чуточка разведенного осталась.
Дима и сам был рад сменить тему. Тем временем Женя взобралась на табуретку и ощупала стену.
– Ты не открывал бы форточку вечером, дай хорошенько приклеиться.
В тишине, стараясь не смотреть на Диму, она промазала клеем висячий уголок, потом тщательно и не в меру долго приглаживала его ладонью.
Вскоре Женя ушла. Медленно смеркалось, плотные тучи подгоняли ночь. Неистовый ветер апреля хлестал по спине, по голой шеи, Женя немного постояла средь улицы, подставляясь его буйным порывам. Прохлада здорово помогала избавиться от тяжелого осадка беседы. Неприятное чувство поражения и бессилия все больше наполняло душу. Очевидно же, она не справляется! Женя поплелась домой. Шла долго, нога за ногу, безмолвно сокрушаясь о собственной несостоятельности. Нельзя с такими криками обсуждать библию, это не столь эмоциональная тема. Ее нужно проговаривать, перекладывать на жизнь, вопросы – обсуждать, но не орать друг на друга, ни в коем случае.
Лика запахнула белый атласный халатик и плотно сжала руки под грудью, в кельи было зябко.
– Выходи сегодня через дверь, – сказала она, наблюдая, как Юрий завязывает шнурки, – Эта грязь под окном не просохнет до самого лета, а я не люблю, когда ты уходишь от меня вымазанный невесть чем.
Юрий поднялся и посмотрел на неё своими темными, глубоко посаженными, глазами:
– Разве ты не боишься, что нас заметят?
– Глубокой ночью? – усмехнулась Лика, – Только сумасшедший захочет гулять под покровом темноты у стен монастыря. К тому же погода дрянь.
– В таком случае, перелезть через забор можно и с дорожки, – улыбнулся Юрий.
– Я провожу.
Они миновали узкий коридор, Лика щёлкнул замком, в помещение тут же ворвался холодный воздух и приник к самой коже.
– Здорово похолодало! – заметил Юрий, обнимая Лику у крыльца, – Лучше иди внутрь, ты совсем раздета.
Он наклонился к ней. Есть особый шарм, неповторимое очарование в поцелуе ночью на холодном ветру…
– Анжелика!?
Она вздрогнула, как от удара хлыстом.
– Отец! – Лика даже позабыл отпрянуть, – Почему ты не спишь?
Иоанн сделал осторожный шаг вперёд и, не веря глазам, вгляделся в темноту.
– У тебя гости в столь поздний час?
– Неее-е.... Да.
– Батюшка Иоанн, позвольте я скажу, – Юрий шагнул к нему навстречу и оказался вплотную с Иоанном. Юрий был почти так же высок и статен, но борода короче и чёрная, а не седая.
– Нет, молодой человек! – вспылил Иоанн, – Я не позволю вам говорить! И немедленно, сие же мгновение покиньте мой дом – я требую. Я приказываю.