Конечно же она придет, такая родная, добрая. Как же он этого ждал! Регина придет к нему и сядет на краешек кровати, бережно подержит за руку, поговорит и страдания пропадут, испаряться сами собой, как глупая недомолвка. Что может быть естественней? Раз так, теперь можно и уснуть, убаюкивая себя этой выдумкой – утром она будет уже здесь. Регина будет рядом. И найдёт его жалким паралитика среди постельного белья. Жертву ее выходки, обглоданную кость. Что он скажет ей своими разбитыми губами, настолько опухшими, что вываливаются с лица? Такая девушка не станет выхаживать бесславно побежденного. В издерганном дурмане Сашка никак не мог решить – задохнуться в бездонном водовороте всеобщего унижения или разложить его на составляющие, пусть каждая вонзит собственный нож. Это позорное избиение, падение на глазах у Регины, ее отказ и злоба на себя – уж надо быть вовсе дурнем, чтоб проглядеть такое. Здоровой рукой на груди меж бинтов Сашка нащупал кусочек кожи и сжал его в пальцах – как будто там, под костями теплилось больное место, так и подмывало разодрать ребра, вскрыть живот и с кровью выпустить отраву. Пока ночь пульсировала в жилах бред не унимался, а Сашка блуждал в сновидениях и яви не в силах отделить одно от другого. Единственное, что он ясно чувствовал – это извращенная гармония меж жгучими внутренними терзаниями и побитым телом. Черт побери, да пропади ты пропадом, Регина Волданович! Лучше уж никогда тебя больше не видеть, не вспоминать. Разумеется, ее не будет ни утром ни когда-либо еще и правильно, а пустые надежды принесут лишь больше тревог. Сашка, конечно, все понимал, но облегчения все равно не являлось. Да и на что надеяться, ее поведение у диакона было весьма красноречиво и сломанная ключица говорит за себя. Еще же диакон… Он конечно не скопец, с такими-то усами. В голове не укладывалось, как же он умудрился очаровать Регину? Тут Сашка не испытывал ни злобы, ни ненависти. Думать про Кирилла было попросту невозможно, мозг, как будто намеренно душил всякую мысль о нем, огораживал сознание мощной стеной допустимых пределов унижения. Даже вспоминая случившееся, Сашка выдавливал из событий образ диакона. Сначала он обокрал монастырь, теперь это. Нужно как можно скорее рассказать отцу свои догадки, иначе Кирилл так и останется служить в церкви. Сашка попытался лечь поудобней. Он двигался медленно, переводя дух после каждого шевеления, сон так и застал его в пришибленной ломаной позе. По разуму стали ползать образы Регины. Даже во сне Сашке было стыдно за малодушное желание вернуть ее. Он видел, как расползается на ошметки гордость, и ее захлестывает мерзкая топь плевков и бесславия. Регина знала его теперь таким – безликим среди позора, кто еще смеет тянуть к ней руку. Сашка не понимал, готов ли он барахтаться в едких соках унижения в обмен на Регину. Этот вопрос оставался открытым.
А утром прикатил Леопольд. Ворвался в палату и стал тыркаться в ножку кровати инвалидным креслом:
– А ну, вставай! Хватит прохлаждаться, разлегся тут, как нежная пава.
– Дед? – Сашка протер глаза после сна. – Как же ты пришел один, как ты поднялся?
– А я не один, помимо твоей вертихвостки у меня еще внучки есть. – Леопольд был возбужден и явно не в духе, он хмурился, уголки рта стянулись вниз, дед оттопырил кривой палец и стал тычить им в Сашку, – А это вот тебя боженька наказал! Чтоб ума прибавилось! Уж знаю, что ты вычудил – при всем чесном народе полез жениться и получил отставку – так тебе и надо, вот и будешь знать!
Сашка вдруг разозлился:
– Что, дед, что я буду знать?
– А то! – у Леопольда затряслась нижняя губа, – Куда нам со свиным рылом да в калашный ряд! Окстись, дурень, хворь пройдет, а с головой что будешь делать? Бабы народ такой, на них и бычьего здоровья не хватит, а такие, как ты, исусики, больше всех страдают. Романтика поди уж полтора века, как померла, лишь ты все ромашки нюхаешь; тебя, балбеса, только в цирке показывать!
– Ты безжалостный человек, дед.
– А что, мне поплакать над тобой?
И то верно. Старик уперся локтями в колени, устало обвис и уже другим тоном добавил:
– Ну ты не хандри, поправляйся. Без тебя совсем тоска.
– Как же ты теперь живешь, тебе помогают?
Леопольд отмахнулся, но глаза вдруг загорелись, он оживился:
– Кабачки взошли! Добротные, вот такая жила, с палец,– он выставил мизинец, – Так что не залеживайся, работы там невпроворот. Альпийскую горку в этом году надобно соорудить, посеем почвопокровные – эх и красотища! Да за ими, паразитами, глаз да глаз, а то все заполонят. – Пока Леопольд там тараторил, Сашка приметил кое-что – такое, от чего швырнуло в ледяную тряску, перехватило дух. Под подлокотником инвалидной коляски висел вьющийся, каштаново-рыжий волос. Он колыхался от всякого дуновения ветра, плясал, вертелся, будто нарочно зазывал, Сашка вперил в него взгляд и стал таращиться. Тупая, чугунная от лекарств, голова, еще смогла родить мысль, что этот завиток вовсе не Регины. У всех сестер волосы одинаковые, совсем как у Амалии Волданович. Дед сказал, что пришел сюда с другой внучкой, с которой? Без разницы. Сашка как только не сокрушался по Регине, теперь же волосок обещал чудесный фетиш, предвкушение которого расщекотало душу до дрожи, снесло с пути хиленькие возражения здравого смысла, сбило дыхание. Сашка узнал длину, шелковый блеск, тот самый, любимый, ненаглядный изгиб вихров – правильным полуколечком, желтоватый на изломе, карий по пологим местам. Дед вдруг замолчал, отдышался немного, – Поехал я, я устал.