– А вам не хочется жену даже на одну ночь?
Томас протяжно вдохнул и протяжно выдохнул:
– Сколько тебе лет?
– Да пятнадцать вроде.
– То есть точно ты не знаешь?
– А откуда?
И ведь она не издевалась. Просто стояла рядом в чьей-то шали, сдувала прядь с лица, смотрела в сторону.
– Мастер, она небось вам надоела?
Он обернулся. Перед ним стояла Роуз, которой не должно было здесь быть, и улыбалась извинительной улыбкой.
– Я просто… Ничего же не случилось? А то мне показалось, она может.
– Как вас впустили?
– Я сказала, что я к вам.
Она обшаривала его беспокойным взглядом, словно и правда что-то знала, и в этом чувствовалось нечто материнское: мол, точно все в порядке? Все нормально? Казалось, она вот-вот одернет на нем пиджак или поправит носовой платок в кармане – поправила бы, если бы он был.
И тут Щепка нагнулась завязать шнурки. Томас дернулся заслонить ромашку, но было поздно.
– Мастер, я выбираю вас в мужья до конца вечера, и да будет тому порукой жизнь моя, смерть моя и путь моего дыхания, а вам переставать дышать совсем не нужно. Муж ведь не должен обязательно исполнять долг, я верно помню? Я не потребую от вас ничего личного.
Щепка фыркнула.
– И вовсе не смешно, – сказала Роуз.
– Спасибо вам большое, – отозвался Томас. – А скажите, пожалуйста, многие ли из вас владеют искусством приворота?
– Некоторые, но применять его не принято.
– Не принято или запрещено?
– Запрещено. Но в нашем малом обществе запреты обладают меньшей силой, чем принятые нормы поведения.
– Кто насаждает эти нормы?
– Муж и я, – она помедлила, что-то про себя взвесила, – я имею в виду, всегдашний муж.
– Вы не рискуете репутацией?
– Среди кого? В Приюте вы считаетесь главным призом, а в городе меня не замечают.
– Теперь заметят. Ценю ваше благородство, но, может быть…
– Слова-то уже сказаны.
Да, слова сказаны, и никуда не деться. Он снова посмотрел на Роуз – светлый плащ, плоские туфли, платье до колен. Как может девушка настолько просто одеваться и выглядеть при этом так естественно?
– Но откуда вы знаете обычай?
– Ваш отец иногда был разговорчив.
– Мой отец объяснял язык цветов?..
– Он многое объяснял, были бы слушатели.
Томас представил, как в темном пустом, пахнущем свежим деревом Приюте отец под вечер вел беседу о цветах и обязанностях мастера. Фиалки – после женитьбы и на праздник. Ромашка вот – ну, это если хочется, если неважно с кем, надел и вышел. Мастером быть – не из горла хлестать.
Раньше как было?
Насколько помнил Томас, это «раньше» включало в себя безотказность мастера. Остатки старых культов плодородия, и мастер как символ вообще всего. Такая связь, на одну ночь, не грех, и дети от нее даже почетны. Томас и сам, вообще-то, был таким ребенком, и кто была его мать – понятия не имел. Заставить отца что-то рассказать все равно что заставить петь валун.
– Мастер, – сказала Роуз, – идемте танцевать.
И они пошли – не спеша, рука об руку, будто так и надо. Нужно было что-то сказать, но что – неясно. Он все рассматривал ее ресницы – настоящие? Что она вообще делает в Приюте? Это будто среди стаканов с горячительным найти кувшин простой, вкусной воды.
– Мастер, – сказала Роуз. Это «мастер» из ее уст звучало как цитата, отсылка к чему-то старинному, забытому, ужасно важному. Но он не знал к чему. – Мастер, а вы давно не танцевали?
Томас задумался. Вообще-то он очень часто выводил девушек на их первый танец, так что техника у него была отточена. И кстати, танец – это форма вежливости, нельзя отказать, когда дама приглашает. Некоторые реплики только и подавать, когда кружишься, отступаешь, снова кружишься…
– У нас в Приюте иногда устраивают танцы, но там не столько места. И нет музыки, кроме нескольких гитар.
«Как вы вообще туда попали? Что вы там забыли? Чем вы там занимаетесь вечер за вечером?» – ничего этого Томас, конечно, не спросил. Пожал плечами, сказал безразлично:
– Я в некотором роде кавалер общего пользования. Если кому-то не хватает или не с кем…
– То есть все-таки никто не удивится, что я с вами?
Они уже удивились. Провожали взглядами, будто бы оставляя в воздухе росчерки туши. Прикидывали. Сравнивали Роуз и себя – тут и стоимость платья, и ткань, и цвет ее зубов, и еще многие и многие параметры, которых Томас и представить не мог – вероятно, к счастью.
Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. Как нарочно, оркестр заиграл вальс. Раз-два-три, раз-два-три. Потом же ведь придется объясняться.
Раз-два-три.
Он же это не планировал.
Раз-два-три.