А теперь во всем городе шел дождь. Вода, холодная, северная, суровая, плескалась по булыжным мостовым, брызгала на пороги, пропитывала кожу сапог и замшу туфель. Где-то там, в пелене дождя, стоял Приют. Интересно, проснулась уже Роуз? Что они делают по утрам – строятся в ряд?..
Томас в пятый раз пытался отвлечься, когда кто-то постучал во входную дверь. Пришлось широко улыбнуться, стереть улыбку, скривиться, улыбнуться, вновь скривиться. Ну, раз-два-три, поехали, господин мастер.
– Открыто! – крикнул. – Я иду, войдите!
А на пороге корчилась от плача женщина в незастегнутом пальто. Тряслась тучным телом, всхлипывала, цепляясь за косяк, и как вообще дошла, не упав, – неясно. Кольца впивались в пальцы. Платье было тесным.
– Ох, – сказал Томас, – здравствуйте, Инесса.
Женщина медленно опустилась на колени и посмотрела мутными глазами – явно не понимала, что он говорит. Томас вздохнул, сел перед ней на корточки:
– Ш-ш-ш, тише. Тише, тише, все в порядке. Давайте пойдем в дом.
Она смотрела снизу вверх. Из рыхлого, немолодого уже тела будто выглядывала маленькая девочка. Только и было живого на помертвевшем лице, что эти глаза – они искали, всё метались в поисках спасения и вот уставились на Томаса и замерли. Он протянул Инессе руку, и она медленно вложила в его ладонь свою. Ну вот и славно.
Пахло сырой землей, дождем; за спиной Инессы мир размывался в ледяную муть. Ливень, видимо, начался совсем недавно, потому что Инесса была без зонта и не успела промокнуть, разве что волосы спереди прилипли к лицу.
– Пойдем, – повторил Томас, – ну, пойдемте в дом. У вас колени вон испачкались, зря вы на землю…
Он поднялся, и она тоже поднялась – завороженно, не сводя глаз с его лица.
– Ну же, – сказал Томас, – пойдемте, чаю выпьем.
Она оперлась на его руку так, что он чуть не упал. Иногда в таких случаях он представлял, что ведет собственную мать – но та, наверное, не спотыкалась бы. А впрочем, кто знает?
Пока отряхивал ей колени, уговаривал переобуться, пока снимал мокрое пальто и набрасывал ей на плечи шаль, утро перешло в ранний день, его день. На кухне усадил Инессу на стул, без спешки, размеренно вытащил из буфета большую чашку, банку с чаем, банку с кофе, выстроил все это у плиты и тогда только повернулся:
– Что вы будете?
Она перестала плакать и покачала головой, губы дрожали. Понятно, значит, чай, крепкий и с сахаром. Он не спеша сыпал заварку в ситечко, ждал, пока Инесса хоть чуть-чуть отогреется, и удивлялся. И эта женщина в обычной жизни так его бесила?.. Носила платья с рюшечками. Поджимала губы. Все время была чем-то недовольна, а уж Томасом – постоянно, постоянно. С тех пор, как он вступился за Приют, или не тем тоном поздоровался, или еще что-то. Возможно, просто потому, что Томас был моложе ее.
– Молодой человек, – говорила она ледяным голосом, – вы меня будете учить?..
Это из-за нее и ей подобных почти любые заседания в мэрии делались для Томаса невыносимыми. Это она ждала любой его промашки, а не найдя, к чему придраться, просто фыркала. Уж ей-то эти сны вообще не должны сниться, ну откуда?..
Чай он специально наливал не доверху, потому что трясущиеся женщины склонны расплескивать то, что им даешь. Думал, не капнуть ли в чашку еще какой настойки, но пока решил обойтись. Говори, смотри на нее, слушай в сто первый раз одну и ту же, по сути, историю. У кого есть семья – плачут в семье, у кого нет – добираются до мастера, и хорошо, что не сидят с этим одни. Мастером-то, по сути, быть удобно – сиди себе кивай, пережидай, оказывай благотворное воздействие. Томас подвинул к Инессе чашку, уселся напротив. Спросил:
– Инесса, вы мне что-нибудь расскажете?
Как же не идут ее темные глаза к крашеным светлым волосам. И корни отросли…
Она все-таки сделала глоток, другой, закашлялась.
– Тш-ш, – повторил Томас в который раз уже за эти два года, – честное слово, все в порядке. Я вам обещаю.
Она переспросила тонким голосом:
– Инесса?..
– Инесса – это вы, – объяснил Томас.
Она откликнулась обалдело, гулко, тупо:
– А. Это я.
– Да-да, конечно, вы. Для чего вы пришли в такую рань? Кто-то обидел вас? Что-то напугало?
Спрашивал ласково, как у ребенка – чужого, незнакомого ребенка, который чуть что – ударится в слезы, и доказывай потом родителям, что ты не нарочно. Только так это и работает по осени. Сперва ходили только матери с детьми, потом подростки, а теперь и взрослые…
«Черные сны снятся людям, и те просыпаются среди ночи и не могут уснуть. Черные сны снятся домам, и стены стонут тихо, как будто от старости. Черные сны грезятся городам, и мастера говорят: что же ты, ты есть. Черные сны снятся дорогам средь лесов, и морским берегам, и горным вершинам – всем и всему, что может видеть сны». Так написано было в его любимой книге, так чувствовал он сам, и иногда казалось, что он вот-вот поймет, почему так выходит, что означает темнота, что все-таки случилось с ними со всеми, – но просыпался и забывал. Вот и сейчас он вынырнул из собственных мыслей и сказал Инессе: