– Мне нужно это прочитать, ну… мне велели. И я подумала, вдруг вы расскажете, о чем это. В смысле, ваш папа людям объяснял, как читать книги, и я подумала – вдруг вы мне тоже объясните.
– Что-что, простите?
Мастер пытался, кажется, вглядеться ей в лицо, но Джо уставилась на блюдо с огурцами. «Ну да, я чушь несу, я знаю. Просто дайте мне здесь побыть еще немного. Пока я с вами, Яблоко не явится».
– Кому мой отец что-то объяснял?
– Рыси, – Джо подняла глаза и встретила его взгляд, – и Я Вам Клянусь, и еще некоторым старшим. Он же их подсадил на книги.
– Кто это вам сказал?
– Они сами.
Мастер вздохнул и закатил глаза. Историю о его отце и умных книгах Джо столько раз слышала, что приняла как данность – был старый мастер, помог основать Приют и все твердил: «Читайте, дети!» Прям проходу никому не давал.
Вообще в Приюте старый мастер словно до сих пор оставался жив. К нему мысленно обращались перед сном, о чем-нибудь просили, засыпая. О нем рассказывали сказки, анекдоты, им утешали, на него ссылались. У Я Вам Клянусь в папке для набросков хранился его портрет, и Ксения вечно фыркала:
– Да больно надо! Вас всех послушать, так он каждого любил.
– Ну должен же хоть кто-то любить каждого.
– А бог тебе на эту роль нет, не подходит? Сами придумали себе локальный миф, сами поверили…
По крайней мере, Джо этот миф нравился. Такой угрюмый мужик, коренастый, в мятой куртке и почему-то босиком. Джо представляла его то на кухне с Рысью, то вечером в кругу поющих, то в мансарде; в этих мечтах он никогда не отстранялся, не делал крошечных пауз, как новый мастер, не проверял – а это можно им сказать? а это как? а это в меру вежливо? Просто болтал, и с ним просто болтали. Просто были какие есть – обычные.
– Знаете что? У меня к вам предложение.
Джо так задумалась о старом мастере, что вздрогнула. Новый смотрел на нее этим странным взглядом – вроде бы не тяжелым, но прохладным. Джо вдруг до жути захотелось все испортить – вскочить, закричать, выпрыгнуть в окно, что угодно, любая несуразица. Зачем она вообще это затеяла? Зашла для отвода глаз спросить о книжке…
– Вы в меру сил рассказываете об отце, а я не спрашиваю, что у вас случилось.
– Ничего не случилось.
– Да, я понял. Вы просто так пришли сюда с утра и просто так жались ко мне вчера весь вечер.
– Вовсе не весь.
– Ну хорошо, большую часть.
Что она может рассказать-то? Шутки, байки. Она ведь старого мастера даже не застала.
– Я о нем знаю полторы истории.
– Может быть, мне их и не хватает.
– Но вас, наверное, ждут другие люди.
– Пока в прихожей никто не рыдает, я весь ваш.
Минуты две они смотрели друг на друга.
– Ну хорошо, – сказала Джо, – он вам писал. Ваш отец вам писал каждую среду.
– Вы удивитесь, но вот это-то я знаю.
– Он как-то Рыси врезал.
– Это тоже в его духе.
– Он когда объяснял всерьез, все замолкали.
Мастер вздохнул чему-то своему, рассеянно сцапал со стола злосчастную книжку, зашуршал страницами. Нахмурился.
– Знаете, в детстве у меня была точно такая же. Мне даже кажется, это моя. Вы не поведаете, как она попала к вам?
– Так это ваш отец приносил Рыси.
– Будем надеяться, тот насладился в полной мере.
Мастер качал головой и шутил, наверное, только Джо не понимала, над чем и зачем и при чем же тут она.
– Отец отдал ее мне в назидание. – Мастер все перелистывал страницы. – Но я всерьез увлекся. Повествование в ней ведется от лица младшего сына, который пытается спасти…
– Спасти от чего?
– Город разрушается. И этот младший, он ищет способы, чтобы мать, сестра, собака остались живы…
– Они остались в живых?
– Ну, по сути, да. – Мастер нашарил кусок огурца и захрустел, не отрывая взгляд от книжки. – В Приюте часто вспоминают моего отца?
– Да там его вообще не забывали.
Они замолчали; дождь за окном утих, и даже выглянуло осеннее солнце, холодное, бледное, недоброе. В Приюте все уже, наверное, вернулись из душа, позавтракали и потянулись кто куда. Джо положила на хлеб кусок сыра и кружок ярко-красного сочного помидора, покосилась на мастера – что скажет, – но тот вдруг начал говорить совсем о другом. Негромким голосом, будто Джо здесь и нет, он вдруг не то пожаловался, не то вспомнил:
– Более всего, конечно, я сожалел об участи нашего пса. Невинное создание! Знал ли он, какие муки должен был изведать? Я, человек, хотя бы понимал, что нам всем предстоит и почему, но Теодор – это собака, разумеется, – так вот Теодор даже не мог вообразить, что и крыльцо нашего дома, на котором он, бывало, так любил полежать после сытного ужина, и самый наш дом, и его старая будка, – благословенное жилище! – что всему этому вскорости суждено стать тем самым прахом, каковым мы все являемся.