– Это опасный путь, имей в виду. Может, ты ничего не обретешь. Растеряешь последнее. Бывает и такое.
– Но вы укажете мне выход?
– Укажу.
– А какой именно?
– Я погружу тебя в твое прошлое. Ты вспомнишь что-нибудь. Потом станешь такой, как я.
Каждый раз, когда к Ксении приходили эти птенцы – неважно, гордые, несчастные, трепещущие, наоборот – вульгарно-громогласные, – всегда, когда они вот так являлись, Ксения чувствовала себя гораздо старше. В привычном платье, черном, кружевном, в полутьме своего недокабинета, с тайными знаниями и вязкой манерой речи она чувствовала себя стареющей, змеиной.
Браслет снова поблескивал на запястье у Леди. Как просто выманить его прямо сейчас и ничего не отдать взамен. Но нет, не стоит.
– Нет, – послышался от двери ненавистный голос, словно отголосок ее мыслей, и Леди оглянулась, и чары ослабли, – послушай, нет. Это не так работает.
«Да чтоб тебя, как ты всегда не вовремя!» Вчера, глядя, как Роуз танцует с мастером, Ксения готова была шипеть от злости, но сегодня злость вызрела, стихла, стала похожа на блестящий черный крем. Ксения даже чувствовала гордость – пусть не она завоевала мастера, а Роуз, но ведь и Роуз – девушка из Центрального, из их сплоченной ведьминской компании.
– Что тебе до моих дел? – спросила и прищурилась. – Тут ничего такого не происходит.
– Ну да, просто одна умная девушка взялась паразитировать на чужом отчаянии.
«Как же она умеет в пару слов вложить даже не пощечину, а что-то хуже. Как же она стремительно передвигается в своих потертых штанах и бежевой кофте и выглядит при этом – хоть рисуй ее. Как она заполняет собой все, и вот старательно лелеемая чернота куда-то прячется, комкается, хрустит под ногой, как сухие лепестки». Ксения думала ответить что-то хлесткое, что-то достойное, но вместо этого спросила:
– Ты же не будешь открывать здесь шторы?
– Я не собиралась.
«А мы ведь одной крови, ты забыла. Ты умеешь то же, что и я. Ты ограничила себя, но ты умеешь. Ты тоже можешь завораживать, убеждать, и сила Центрального по-прежнему с тобой. Ты не носишь родовых украшений, но они у тебя есть».
– А как иначе прикажешь подарить ребенку внутреннюю цельность? Она ведь тоже из наших мест. Мы должны заботиться…
– Да уж явно не через морок. Ей еще рано.
– А может быть, она сама будет решать?
Леди переводила взгляд с Ксении на Роуз и обратно.
– Если я соглашусь, – спросила она звенящим голосом, – я стану такой, как вы?
– Да, – сказала Ксения.
– В лучшем случае – да, – добавила Роуз, – будешь все время чувствовать темноту. Точно не сможешь вернуться домой и жить как раньше, но в этот город сможешь выходить чаще.
– Какую темноту? – спросила Леди, и Роуз, конечно, пожала плечами, а Ксения ответила честно:
– Которая всегда, я полагаю.
– Нет, городскую темноту, – сказала Роуз, – дома, подвалы, каменные стены, прохладу, старые ступеньки, сны, туман.
– Но городу снится та же темнота, – возразила Ксения, и ей показалось, что Роуз сейчас ее ударит.
– А мы не можем выбирать, что ему снится, – отрезала, и глаза ее блестели, – можем делить с ним это или нет.
– То-то ты радостно сбежала из своего родного…
– Я не поэтому сбежала. Не из-за снов.
Леди молчала. Роуз положила руку ей на плечо, и та ее не сбросила.
– Подумай и возвращайся, – велела Ксения, и Роуз, конечно, добавила:
– Или нет.
– Спасибо, – сказала Леди тихо и выскользнула за дверь.
Ну что же, ладно. Роуз осталась, и пришлось-таки спросить:
– Чего тебе?
– А как ты сама думаешь?
«Я думаю, что этой глупой девочке я бы хоть как-то помогла, а вы не сможете. Я думаю, что она больше не придет. Я думаю, только что из-за тебя я потеряла лучшее украшение в своей жизни. Еще я думаю, что тебе нравится мастер или, по крайней мере, что тебе он интересен, и вот поэтому ты мне даже симпатична, хотя и придушить тебя мне тоже хочется».
Они спросили друг друга почти одновременно, но Роуз все-таки успела первой:
– Ты понимаешь, что сама ей не поможешь?
– Ты понимаешь, что твоя помощь не помощь?
Ксения хмыкнула:
– Знаешь, красавица, об этих видах помощи мы сейчас можем спорить несколько часов.
– Ты наживаешься на ней.
– Совсем немного.
– Вся твоя помощь – приучение к забытью.
– Можно подумать, забытье хуже отчаяния.
Какая-то вялая выходила перебранка – как будто два старых врага сошлись зачем-то в полуденную жару, когда самый воздух вязкий. И вроде даже что-то говорят, но так, для вида, и обоим смертельно лень подняться с места.