Ксения вдруг почувствовала какую-то общность с Роуз, будто общее прошлое что-нибудь значило. Старинные подружки, надо же!
– Мы не были подружками, – сказала Роуз, – ты меня презирала всю дорогу.
Сначала Ксения подумала, что это шутка. То есть что Роуз читала мысли – это ладно, это и сама Ксения иногда могла. Но вот «мы не были подружками» – откуда?
– Да, да, – кивнула Роуз, – да, я тоже помню. И нет, не бей меня сейчас, пожалуйста. Я не была уверена, помнишь ли ты.
– А где гарантия, что ты сейчас не врешь?
Роуз пожала плечами:
– Да считай как хочешь. Я только сейчас и смогла начать рассказывать.
– Кем я была?
– Злокозненной красоткой. Очень богатой, очень избалованной. Все думала не упустить своего. Влюбилась в мастера. В него почти все были влюблены в нашей компании.
– В нашей компании, значит?
– Ну я была не то что совсем с вами, хотя, по идее, мне полагалось. Свежая кровь.
– Свежая кровь?..
«Ой, ладно вам, какой смысл. Ты можешь играть в недоверие сколько угодно, но как же интересно послушать еще кого-то».
Роуз тем временем рассказывала, как девчонке, и Ксения… нет, не вспоминала, но сверялась:
– Мы все были знакомы, одна компания. Юные девушки из влиятельных семей. Жили в Кесмалле, сама знаешь, что это значит. Моя семья бедна, твоя – богата, всех нас воспитывали женами на эскорт, но тебе можно было ею не становиться. У вашей семьи оставались деньги, у моей нет. Время со мной шло вам на пользу, так считалось. Мы везде ходили вместе. Библиотеки, театры, холлы отдыха.
– Какие еще, к черту, холлы отдыха?
– Это чтоб праздным молодым красавцам было где послоняться, пока дождь идет.
И вот на этом «пока дождь идет» Ксения увидела. Не все, конечно, это слишком, но темно-синие ковры, томные шторы, низкие столики – для книг и для напитков, бокалы с вином.
– Ты вспомнила? Ты рада?
– Так, отчасти.
Вот за что Ксения ее не выносила: ты презираешь ее, подставляешь ее мужа, пользуешься запрещенными приемами, а она за тебя переживает. Притащит в горсти такие воспоминания, за которые другие взяли бы в рабство, а она насыпает – вот, бери. И злится, если обижаешь не ее, а каких-нибудь мелких дураков. Или даже не очень мелких, но они ведутся.
– Ты можешь… ну, не трогать детей больше?
– Они сами ко мне приходят.
– Тем более.
– Но им ничто не помогает, кроме моих грез.
– Но твои грезы тоже им не помогают.
«Нет, вы подумайте. Какая настойчивая!»
– А не помнишь, в нашем общем прошлом мы часом не дрались?
– Ну ты пыталась сделать так, чтоб я пожаловалась.
– Кому?
– О, твоим родителям. Я говорила им, что все прекрасно. Нас же прочили в лучшие подруги, твоя семья уступала нашей по древности.
– Какая прелесть!
– Мы друг друга ненавидели.
– А сейчас нет?
– А сейчас повод уничтожился.
Они смотрели друг на друга – почти сестры. В обеих плещется темная сила, обе знают ее, обе когда-то жили в городе без мастера. Только одна делает вид, что все в порядке и что мораль еще несет какой-то смысл, а другой хорошо и без морали.
– Хочешь, – сказала Ксения, будто они были девчонками, подружками, обменивались талисманами сейчас, – хочешь, скажу, где карандаши для глаз нормальные?
– Я редко крашусь. Но спасибо.
И снова эта быстрая улыбка, которую можно принять за снисходительную, а можно за смущенную. Ксения предпочла второе. Может, они сказали бы друг другу что-нибудь еще, что-то, о чем бы обе пожалели, но тут в дверь постучали.
– Кто там снова? – спросила Ксения уже своим фирменным голосом – хрипотца, недовольство и насмешка: я занята, мол, а вы отвлекаете. Вот научиться сочинять духи самой и торговать ими сколько душе угодно…
Дверь кто-то открыл, но Ксения не обернулась. Кто бы ты ни был – подойди, представься, позлись немного, погляди мне в спину. Лопатки острые, да. Волосы приличные. Едва заметно повела плечами, просто на всякий случай, чтоб вошедшему почудился отзвук тягучего танца, старой мелодии, флейты и темноты. И даже если вошедший вдруг девочка – ничего страшного, пусть тоже полюбуется.
А вот Роуз прекрасно видела, кто там. Встала и подалась вперед:
– Здравствуйте, мастер.
XIII
Каждый, наверное, переживал такой момент, когда сочувствия вдруг ни на грош не остается. Томас запомнил это состояние: смотришь на все словно со стороны, воздух звенящий, контуры четкие. Он шел в Приют и с каждым шагом все сильнее напоминал себе брошенный нож – и, надо сказать, нож этот попал в цель.
Вообще-то Томас понимал, что все равно не прав. Не стоит смешивать личные дела с общественными, это нечестно, не по-мастерски, невзросло (нужное подчеркнуть). И что из этого?