Примерно так Томас и подумал, когда донельзя мерзким официальным тоном изложил Рыси свои претензии – формально каждая из них правдива, спору нет, да только оглашать их стоило раньше. Или вмешивайся, или закрой глаза и не разыгрывай тут оскорбленную невинность. Ну да, дети Приюта живут плохо. Да, тут полно мелких грехов и ужасов, но ты всегда это подозревал… нет, знал точно, а вот сорвался почему-то только теперь. Ой, ой, ой, почему бы это? Ой, подумай.
Какая идиотская причина. Какая недостойная. Обычная. Томас прекрасно знал, что очень скоро за этот срыв возненавидит себя и начнет убивать работой, глупой, лишней, чтоб, кроме нее, сил хватало только на поспать. Когда вдруг эта грядущая злость обрела внешнее, вполне физическое воплощение и прилетела в нос ударом Рыси, Томас почувствовал что-то вроде облегчения. Он упал, а подниматься не хотелось. Пол под ним пошел волнами, зашумел, а может, это в голове шумело. Рысь опустился рядом, спросил сквозь зубы:
– Мастер, а мастер, с вами все в порядке?
– Разумеется.
– У вас кровь на лице.
– А, да? И правда.
Рысь поперхнулся воздухом, но промолчал. Вся злость то ли испарилась, то ли притихла и затаилась на время. Ну, юноша. Взъерошенный. Безумный. Томас тоже безумный, что с того. По сути, все те резкие слова, которые он только что бросил в лицо Рыси, он должен был адресовать себе, кроме последних – про отца. А Рысь все нервничал:
– Хотите, расскажу, где лед лежит?
– О нет, спасибо. Надеюсь, вам немного полегчало после того, что вы только что проделали.
– Вы так и пойдете, в крови?
– А что вас не устраивает?
– Э… ну… нос-то надо залечить. Даже не суть, что ты обо мне думаешь.
На эти его скачки с «вы» на «ты» Томас давно научился не обращать внимания. Покачал головой, прижал к лицу носовой платок – с этим Приютом их не напасешься, то даришь Щепке, то пачкаешь кровью – и удалился, сам не зная куда. Ну то есть можно, разумеется, пойти домой и продраться сквозь частокол вопросов про разбитый нос, но отпираться, мол, упал, мастеру как-то несолидно. К тому же кто-то мог увидеть, что выходил Томас из Приюта, и слухи потом ничему не помогли бы. Нос вроде не болел… или болел, но боль была какой-то освежающей – может быть, это шок так подействовал? Неясно.
В холле никого не оказалось и почему-то пахло женскими духами. В пустую голову пришла новая мысль – повидать Роуз. Может, она сумеет что-то сделать с носом – это раз. Может, она ответит на вопросы, на которые ему жизненно необходимо знать ответы. Щепку Томас оставил под присмотром парней в ярких футболках, парни зевали, едва ли не по слогам читали одну историю вшестером – по предложению, так что хотя бы на этот счет можно было быть спокойным. В такую компанию Яблоко не явится – они не смогут его толком испугаться, не оценят.
А Роуз была рядом, Томас чувствовал. Морок, который отпустил его с утра, теперь опять подступил и мешал соображать. Ненормально же вспоминать ткань платья или представлять женщину у себя на кухне потому только, что вчера с ней танцевал. Ненормально так и этак представлять вашу, о боже, совместную жизнь, которой не было и быть не могло. Роуз – дочь Приюта. Какая разница, что она ест по утрам на завтрак, как именно усаживается на стул, моет ли посуду после еды или сразу скопом, когда в раковине не остается места? Любит ли она шить? Что она любит?
Дверей здесь, на этаже, было всего четыре, за одной остался Рысь, и из оставшихся трех Томас сразу выбрал нужную. Постучался и услышал смутный отклик – голос явно не Роуз, ну и ладно, все равно ведь она внутри. Так и вышло.
– Здравствуйте, мастер, – сказала Роуз, – проходите.
Она смотрела на него, не отрываясь, и словно видела и нынешнее утро, когда ее тень следовала за ним неотступно, и нынешний день, когда вдруг явилась Щепка, и его драку с Рысью. Ну как драку…
– Мастер, – сказала Роуз, – ну зачем вы так?
И подошла, как будто собиралась чмокнуть в щеку. Тут только Томас разглядел в глубине комнаты еще одну женщину, черноволосую, с глазами темными, как мысли по ночам.
– Мастер, – сказала Роуз, – Ксению вы помните. Мастер, что вы сказали моему мужу?
– Это так очевидно? Насчет мужа? – спросил Томас неожиданно гнусавым голосом и тут же сам себя мысленно проклял. Нужно было промолчать!
– Никто другой не стал бы с вами драться.
– А зачем вы все время мне мерещитесь?..
Она дотронулась до испачканного платка, который Томас так и прижимал к лицу. «Не надо меня целовать, там все в крови. Не надо отнимать у меня, пожалуйста, этот платок».