– Странная девочка, – ответил. – Не поймешь, то ли тянется к тебе, то ли отталкивает.
– Одновременно, друг мой, все одновременно, – произнес Йэри нараспев и соскочил со стула. Ему сегодня не сиделось на месте: он то принимался ходить кругами, то вдруг забирался на прилавок-стойку и болтал ногами, то останавливался напротив Томаса и наблюдал, по-птичьи склонив голову набок.
– Вас что-то радует? – осведомился Томас. – Нет? Волнует?
– Меня волнует все, что происходит, – ответил Йэри. – Знакомство ваше с милой девушкой – особенно. Вы же ведь им пообещали покровительство, причем всем сразу.
– Кому всем?
– Приютским детям, на банкете. Когда призвали их заходить в гости. Они ведь были официальной делегацией, а значит, представляли Приют, и пригласить их было с вашей стороны как-то…
– А что включает мое покровительство?
– Да всё.
Томас представил это «всё». То есть получается, Щепка с ее визитом могла быть только первой ласточкой? Ну замечательно. А скоро они начнут приходить по двое, по трое, потом решат остаться на ночь, а потом ты сам не поймешь, как вокруг тебя в твоем же доме с комфортом разместится пол-Приюта, разве что Рысь, наверное, не явится.
– Они пока не поняли масштабов вашей щедрости, – продолжал Йэри, – да вы и сами их еще не осознали. Киньте в суп базилика и послушайте. Мне следовало рассказать об этом раньше, но я ведь вечно забываю, что вы не… Пригласить в дом – для мастера то же, что предложить защиту, девочка с острым деревянным именем все верно поняла. Поэтому мастера и не приглашают к себе кого попало, кроме горожан.
– Но ведь Приют считают частью города.
– Да вы сами знаете, что частью города они никогда не были. Могли бы стать, если бы ваш отец… – Йэри досадливо махнул рукой.
– Мой отец – что?
– Ваш отец много чего не предусмотрел, – протянул Йэри не то печально, не то сердито, – собственной смерти в частности.
– Это я знаю.
– А что выходит крайний срок – это вы тоже знаете?
И снова показалось – да, конечно, еще чуть-чуть – даже словами расскажу, всегда ведь знал, это ведь самое простое, это же… И снова ускользнуло, как всегда. Только что было рядом – и исчезло.
– Ладно, – поскучнел Йэри, – про сроки пока не будем. Так что вы хотели?
Хотелось выпалить, конечно, по-мальчишески, выговориться кому-то в полную силу: «Господи, как мне это надоело, с этим Приютом, городом, детьми, серьезно, сколько можно, я не умею, я не умел никогда, откуда мне знать как…» Рядом с Йэри нет-нет да и тянуло почувствовать себя шестнадцатилетним или даже еще младше. Рядом с Йэри вдруг становилось ясно, как все это время было тяжело.
– Вы понимаете, – сказал Томас старательно ровным голосом, – кроме того, что я рассорился с Приютом, во мне крепнет и крепнет подозрение, что я знал маму девочки. Мать Щепки. И эта женщина в свое время спасла мне если не жизнь, то рассудок и достоинство, только ребенка у нее не было.
Йэри не удивился – он, наверное, никогда не удивлялся. Чуть насторожился, на миг появилась и пропала морщинка меж бровей:
– Знали… в каком смысле?
– Нет, нет, не в этом. Она была моим преподавателем, и мы, и я…
Как объяснить, что именно «они»? Лана была старше его в два раза, носила туфли на платформе и платья-мешки и не умела улыбаться не устало. В Кесмалле, городе, который все называли Центральным, они встретились случайно – Томас тогда только уехал от отца и поступил в местный университет. Не то чтобы он распространялся, кто он и откуда, но ректор, как выяснилось, знал отца в лицо, а ректора знали главные люди города. С изумлением Томас обнаружил, что с детства ненавистная фамилия автоматически открывает перед ним многие двери, о существовании которых он и не подозревал. Его приглашали на вечеринки, на концерты, в галереи и театры. Его ждали. В тот первый август он стал «хитом сезона»: обычно дети мастера не покидали своих городов надолго, а если покидали, то с полного или, на худой конец, со сдержанного одобрения родителей. Томас меж тем ушел из дома бесповоротно – по крайней мере, так он думал тогда.
Ему платили повышенную стипендию как «представителю структурообразующей семьи». Он пытался отказываться, ходил к ректору, подписал даже нужные бумаги – они терялись, находились, шли по кругу, и тогда Томас начал раздавать деньги товарищам. Если его стипендию разделить на троих – счастливцев каждый раз определял жребий, – им хватало на выпивку, на ананасы, на все те деликатесы с огромных витрин, на которые студентам смотреть не положено. А потом слухи о дележке дошли до ректора.