– Мюнтие, ты чего творишь? – спрашивал он. – Ты что, картошкой захотел питаться, Мюнтие?
– Не вижу ничего дурного в этой пище.
– Так ты что, от семьи, значит, отрекаешься?
– У меня не было семьи, только отец.
– Не понимаешь ты, брат, от чего отказываешься, – покачал головой ректор и лишил Томаса повышенной стипендии «в связи с горячим нежеланием последнего».
Вот в те-то дни, наполненные профессорскими речами, старыми винами, случайными знакомствами, в те дни, когда Томас мечтал правдами и неправдами хоть в съемной комнате на окраине, но остаться в Центральном навсегда, тогда-то Лана с ним и познакомилась. Пришла на одно из тех мероприятий, на которых Томас старался как можно больше есть и как можно меньше говорить.
Он сидел у открытой форточки, в эту же форточку курил изрядно помятый муж какой-то звезды эстрады, и Томас кивал его излияниям, не вслушиваясь. («А я что, крайний, что ли? Что я-то все время должен?») Играла музыка, но ее слышно почти не было – столько людей пыталось что-то рассказать одновременно. Розы на шляпах, пиджаки, платья в обтяжку. В одном из писем, на которые Томас не отвечал, отец вдруг выразил внезапную надежду, что из Центрального Томас привезет себе жену, и вот как раз тогда, рассеянно рассматривая все это море бархатных подолов, он и подумал – а может, и правда?
Не то чтобы он собирался возвращаться. Не то чтобы отцовские надежды что-то значили для него. Но все-таки что-то такое витало в воздухе – ароматы духов, дым сигарет, ветер из форточки, на кого-то уже пролили виски, кто-то уже пытался выяснить, с ним ли остальные, и все, конечно, соглашались, что да, с ним, в доле, чтобы завтра не вспомнить ни словечка, – что-то готовилось, и для него, мальчишки, воплотилось в Лане.
– Это вы мастер, любящий картошку?
Она подошла незаметно – в черном платье, в темной, какой-то траурной помаде. В уголках губ и глаз у нее уже появились первые морщины, и она не маскировала их, как было принято. Вопрос она задала словно бы из вежливости. Ей вслед оглядывались. Тогда она еще работала в журнале, но вскоре ушла – в том числе из-за него.
– Я, понимаете ли… я совсем не мастер, – засуетился Томас, вскакивая с места. – Я даже вряд ли когда-то им буду, я не по этой части, я скорее…
– Ясно, – сказала Лана и уселась, вытянув ноги в матовых колготках. Взгляд у нее был все еще остановившийся, какой бывает после очень длинных дней. – А я вот тоже картошку люблю. И пюре, и просто.
– А мясо?
– А мясо, – Лана усмехнулась, – вышло из моды.
Ухмылялась она, конечно, криво, будто шутила одной ей понятную шутку. Шутка, как выяснил Томас потом, заключалась в бессилии, усталости, безденежье.
Центральный – город, где нет мастеров вообще, и в этом городе все очень-очень заняты. Жилье здесь дорогое, жить – еще дороже. Если ты принадлежишь к правильной семье, все упрощается. Лана, хоть и была из правильной семьи, работала на износ.
– Вы тоже отделились от своих? – спросила она в их первую встречу и равнодушно вытащила мужскую сигарету из первой попавшейся позабытой кем-то пачки. – А вы почему?
На них оглядывались все чаще и чаще.
– Вы лакомый кусок, – сказала Лана и посмотрела на всех поочередно, пока они не опустили взгляд и не сделали вид, что идут по своим делам. – Меня не тронут сразу, будут торговаться. И пока они будут торговаться, я вам расскажу, во что вы влипли. Я, может быть, скоро начну занятия вести у вас, ну в этом вашем…
Йэри все смотрел на него с тем напряженным вниманием, с каким смотрят только на очень дорогих людей. И очень юных. И вот тогда-то Томас и спросил снова о том, что его одновременно и смущало, и расстраивало, и бесило, и почему-то радовало:
– Как Щепка может быть дочерью Ланы, если у Ланы не было ребенка? Насколько я успел понять, дети в Приюте очень плохо помнят прошлое?
– Часто вовсе не помнят, – кивнул Йэри.
Замечательно. То есть мы имеем дом, полный не просто несчастных детей, но детей безо всяких ориентиров. И все это время Рысь – что делал Рысь? Почему он молчал? О чем он думал?
– Рысь, к твоему сведению, об этом думает как дышит, – заверил Йэри, и что-то проскользнуло в его голосе. Томас не сразу понял что. Что-то отцовское, такая тень упрека. И самое мерзкое было даже не в этом, а в том, как Томас моментально вскинулся, еще не знал, что скажет, но уже отказывался:
– Я не…
Прошло два года с тех пор, как ушел отец, и пятнадцать – с тех пор, как Томас покинул дом.
Рядом с Йэри чувства оттаивали и сменяли одно другое с досадной подростковой быстротой. От Йэри Томас шел отдохнувший, пристыженный и злой. И дождь, казалось, не смог промочить его сразу, а только под самый конец пути.