Первый отрезок – это две недели. Дама Марина говорила, что Джо – хамка. Хамка бы знала, что ответить, а Джо только плачет.
– Ты еще хныкать собираешься? – спрашивает то ли дама Марина, то ли мама, но Джо уже не различает голоса. Что-то горячее вдруг взрывается у нее внутри, и жарко в груди, в висках стучит кровь, и Джо шатается, и хватается за стену, и кричит, не зная кому, просто чтобы не разорваться, чтоб остаться:
– Они первые начали!
И вдруг все исчезает.
Джо открыла глаза.
– И вот потом я и упала на рынке, на тех рыб, – сказала тихо, – мы поругались с мамой, как обычно.
Мастер смотрел на нее из угла внимательно-внимательно.
IV
– Вы ведь жульничали, – сказал Томас вполголоса и посмотрел на Рысь в упор.
Рысь только хмыкнул. Они снова сидели на приютской кухне. Рысь хлебал воду прямо из графина, утирал губы рукавом, и Томас никак не мог понять – нарочно он пытается его разозлить или действительно так хочет пить. Но в любом случае, можно же ответить.
Томас повторил:
– Вы, как бы это сказать, подтасовывали факты. Вы сделали так, чтоб девочке достался именно этот конкретный вопрос.
– Ну конечно, сделал. Вы же хотели узнать о ее прошлом – ну вот, узнали.
– И вы считаете, в связи с этим я что-то должен?
– Да это вам решать, должны вы, не должны…
Если бы можно было помочь Щепке и при этом не соглашаться с Рысью, Томас, наверное, сделал бы это сразу. Но сейчас на кухне даже не было Роуз, а Рысь пил воду и не думал извиняться ни за разбитый нос, ни за украденные, получается, записи отца. Ни за последний выпад. Что за «братик»? Томас поморщился, потряс головой – глупая шутка. Дурная шутка, и ничего больше.
Но почему же тогда так упорно кажется, что все это время он только и ждал, пока Рысь скажет?..
Нет, нет, нет. Не думать.
А в голове отчетливо слышался голос Йэри, который заменял Томасу остатки совести, и то, что голос говорил, ему не нравилось.
«Не то чтобы ты сам стал их читать».
«Да, не стал бы, но я – сын, и я имею право сам решать, как распорядиться оставшимся наследием…»
«Ну а с чего ты взял, что оно предназначено именно тебе? Не из дома же вашего Рысь вытащил эти бесценные бумажки. Карл умер в Приюте, так? И зачем-то он их туда принес…»
«Да, возможно, я бы глупо ими распорядился, но все равно это мое право и мой отец, а не какого-то взъерошенного парня, который за два года даже не удосужился…»
«Можно подумать, остальным наследием ты так уж рвешься пользоваться. Страшно хочешь. Каждое утро просыпаешься и давай радоваться».
Томас потряс головой. Вступать в дискуссию с Йэри, тем более мысленно, совершенно не входило в его планы. С Рысью, впрочем, тоже – а тот сидел себе и ждал решения. И этот самодовольный, до наглости невозмутимый человек что-то там жертвовал Яблоку? Серьезно, что ли?
«Братик»! Придумает же. Как нелепо.
Если подумать, Томас ведь понятия не имел, что там у приютских за сила. Сила то, сила сё, отец писал о ней, будто о чем-то ясном, «приедешь – расскажу». Но Томас не приезжал.
– Ладно, – сказал Томас, – я рассмотрю ваше предложение, если вы мне расскажете, как именно умер мой отец.
– А вы не знаете, что ли? Ты не знаешь?
О нет, он знал, но снова в общих чертах, с чужих слов, сумбурно – вроде бы стало плохо с сердцем, вроде бы даже Йэри пытался что-то сделать, но не смог, городской врач тем более. Мастера обычно не болеют ничем серьезнее простуды, по крайней мере до семидесяти лет. Отцу было всего пятьдесят шесть.
– Нет, – сказал Томас, – я не знаю деталей, потому что как раз после похорон отстаивал Приют, защищал от негодующей городской общественности.
И отстоял, надо сказать. С места в карьер поссорился со всеми тетушками, кумушками, светскими дамами и прочее и прочее. Один Йэри был на его стороне да Анна, которая завещание Карла блюла строго, а там и было-то две строчки – про Приют да «звание-дом передается сыну Т.». Не то что сын Т. ждал чего-то большего, а все равно обидно оказалось не увидеть даже упоминания какого-то, что ли, личного привета…
«Что-то в твоих письмах личных приветов не было».
– Я бы тоже не прочь отстаивать, – сказал Рысь, – а только я для них никто, да и для вас. Но все равно спасибо. А старый мастер… То есть ваш отец… ну, знаете, люди когда пьяные бывают или когда на солнце обгоришь – лицо такое розовое, красное… Вот и ваш так же. Спрашивал, как у нас кухня устроена, как мы там… чем мы питаемся, обеды-ужины, куда тюки с овсянкой сложили. Потом говорит – я присяду на минуту, а тут на первом этаже опять орать начали, я раз – посмотреть. Пока добежал, пока разнял, пока там настучал по головам… Прихожу – а над ним уже Роуз, девчонки всякие, Я Вам Клянусь чего-то шепотом заходится, потом ваш друг прибежал, ну такой, патлатый, и городской какой-то, щупленький, пытался тоже… в смысле лечить пытался, и священник был…