– А этот-то что?
– Не каждый день, говорит, в мир иной отходит столь выдающаяся душа. Ну это уже после всего было. Вы-то приехали на следующий день…
Приехал, да. Примчался сквозь леса на чужой новенькой, блестящей машине, всю краску о ветки тогда ободрали с Ланой…
– Я думал, может, силы ему своей качнуть, ну вот как Яблоку, но он такой – не-не, думать не смей, я это не ем, я из другого теста, – и как давай пытаться рассмеяться; врач ему говорит – вам нельзя, и ваш отец такой – поговори мне тут, ну и ушел.
– «Поговори мне тут?..»
– А ты не помнишь? Он постоянно это повторял.
Томас вздохнул. Наверное, Рысь тоже никому никогда толком не рассказывал о смерти отца, точно так же, как Томас не расспрашивал. И что теперь? Он что, стал тебе более симпатичен?
– По всему судя, я вам отвратителен, – сказал Томас и потянулся за чашкой – запить неловкость, но чай давно остыл, расползся прозрачно-коричневой пленкой, и получилось не запить, а подавиться. Все-таки рано осенью темнеет – или это еще не сумерки, а просто тучи?
– Не отвратительны, – сказал Рысь буднично, как данность, – просто бесите. И это… за нос извините, не заслужили.
«Заслужили и сейчас заслуживаете», – говорил вместо этого его взгляд, поза, волосы в беспорядке, мятая одежда, и эта кухня в целом, да весь этот день. Да и никто не спорит, в общем-то, заслуживаю и заслуживаю, только зачем тогда хорошая мина при плохой игре?..
– А просто разговор тут не поможет, я верно понял?
– С кем, с Яблоком? Ну попытайтесь, что ж. Он очень радостно с вами поговорит, расскажет, как голоден, и все такое. У вас же сила… созидательная, не для драки.
– А ваша?
– А моя… – Рысь отвернулся, поглядел в окно, смешно вывернув шею, потом принялся смотреть на потолок. Неспешно так оглядывался, очень серьезно. Тоже взял кружку, отхлебнул и сморщился. Потом вдруг дернул головой, начал серьезно: – Отец ваш велел с Яблоком не драться, и пока можно это соблюдать, я буду соблюдать.
– То есть здоровье девочки – повод недостаточный?
– Да она-то его, наоборот, поправит, если вы ее возьмете.
– Технически плохо представляю процесс поедания.
– Вам повезло, – сказал Рысь, – ой как повезло.
Томас кивнул и медленно вышел из кухни – а то еще, чего доброго, окажется, что ему тоже нравится бить других людей в лицо, а он и не знал.
Дома, вопреки ожиданиям, даже толпы особенной не оказалось. Пара пожилых дам, одна юная барышня, один мужчина, который вдруг решил, что покурить в прихожей трубку будет самое то. Табличку, что ли, им на дверь повесить? «Не курить, переобуваться, ждать спокойно».
А лучше бы толпа была побольше. Потому что, когда люди ушли, и Томас порядка ради обошел собственный квартал и два соседних, шепча улицам нужные слова и украдкой гладя дома по кирпичам, и явился домой, усталый, мокрый, пропитанный дождем, сыростью, свежестью, и руки почему-то пахли мятой, – тогда откладывать больше стало некуда, а Томас все еще не был готов.
Ну ладно, ладно, можно приготовить ужин. Можно даже пыль вытереть в нужных местах, хотя дом сам произвольно ее копит и так же произвольно от нее избавляется. Еще раскладывает иногда сухие листья – по подоконникам, столам, сундукам, стульям… Если задуматься, ты в половину комнат заходишь, только когда собираешь эти листья. Кладовка раз, кладовка два, отцовская спальня, кабинет, еще одна спальня, библиотека… Когда Томас вернулся сюда после долгого побега, спать в той комнате, где жил в детстве, он не смог – но и отцовскую занимать не стал. Пристроился в комнатке рядом с прихожей, чтоб слышно было, если кто-то постучит в дверь, да так и остался там. Вытащил из кладовой пуховое одеяло, перетащил его туда. Повесил на стул халат. Будто пока не обосновался до конца, не разобрал вещей, не развесил по стенам памятных фотографий и картин – можно считать, что это все не по-настоящему и скоро он уедет.
Два года уже не по-настоящему, ага.
Нет, он отлично знал, что должен сделать. Пойти в кладовку, найти там среди склянок с надписями «пнш млн» – пунш малиновый – отцовское мощное зелье для прояснения памяти и от души его хлебнуть. И наконец понять, что Рысь имеет в виду, когда через два раза на третий сбивается на «ты». И почему кажется, что лучше Рыси отца вообще никто не знал. И уж тогда решить, возьмет он, Томас, Щепку или нет; но знать и делать – это ведь разные вещи.