Щепка сегодня завалилась набок и уставилась в потолок застывшим взглядом, и какой-то лысый парень подхватил ее, бережно положил на пол; и они ждали всем залом – две минуты, три… Потом Щепка пришла в себя, сказала хриплым голосом: «Я маму помню», и тут-то Рысь спросил:
– С кем ты поделишься?
– То есть – поделюсь?
– Что видела, покажешь?
– Разве можно делиться этим?
– Иногда. Это есть в правилах. Повышенный уровень сложности. Если сама не решишь, разыграем тоже.
– То есть – разыграете?
– Ну жребием там или аукционом.
Аукцион, конечно, в Приюте был тоже не как у людей: кто на более откровенный вопрос ответит, тот и выиграл. Причем вопросы о том, кто с кем целуется, встречается, живет, здесь неприличными вовсе не считались, а вот про планы, цели, мечты…
Когда Рысь выкрикнул: «О чем мечтает Инна – раз, о чем мечтает Инна – два…», Роуз тихонько пихнула Томаса локтем:
– Пора. Заберите себе воспоминание Щепки, по праву мастера.
– У меня есть такое право?..
Как видно, у него были десятки привилегий, о которых он понятия не имел, потому что, стоило Рыси заорать: «Мастер в игре!» – а Томасу кивнуть, все затихли. Три девушки хихикнули.
– Ой-ой, – сказала Роуз, – боюсь представить, что они подумали.
– Мастер, – Рысь сунул Томасу заляпанную бутылку, – там на донце осталось, допейте.
Роуз кивнула, и Томас допил, как было велено, – странная штука, не то мятой отдает, не то сосной, а горло обжигает, как имбирь. В голове зашумело и прояснилось, и глаза Щепки показались больше, ярче.
– Вам нужно обняться, – командовал Рысь, а шум вокруг нарастал, – обняться и закрыть глаза, и теперь Щепка изо всех сил представляет, что только что вспомнила, а вы, мастер, слушаете.
«Как можно вслушаться в чьи-то воспоминания?» – хотел спросить Томас, но не успел, потому что вдруг оказался в чужом сне, в той самой комнате, где просидел пол-юности, только детской кроватки в углу не было, а был диван, и Томас сразу понял, как мерзко тот скрипит, когда в ночи пытаешься на нем перевернуться. Обои остались все те же, в рядок из мелких зеленых листочков, и шляпу Лана носила все такую же – мужскую, черную, с огромными полями.
– Ты, – начала вдруг Лана яростно, Томас не помнил и не знал ее такой, – ты, барышня!
Томас дернулся и хотел ответить, но понял, что отчитывала Лана не его, а Щепку – зыбкую тень в дверном проеме. Почти никто в воспоминаниях не видит себя со стороны, но Щепка видела, а может, это зелье Рыси действовало, и Томас вглядывался изо всех сил: короткие волосы, какая-то белая блузка с грязными манжетами, серая сумка через плечо и взгляд – на Лану, в пол, опять на Лану, в пол.
А Лана надвигалась на нее, говорила нехорошо, спокойным голосом:
– Ты, радость моя, в школе что устроила? А?.. Что это было? Мне опять идти? Я тебе что говорила? Не дерешься с мальчиками!
– Но они сказали…
– Чтоб я вот это «они» больше не слышала! Ты у себя на что? Голова у тебя твоя на что?
Томас сделал шаг вперед – удержать, успокоить, отвести, но вокруг вдруг сгустилась темнота, потекла, завихрилась и заново сошлась уже в другой сон, где Лана, сидя, заснула на том же издевательском диване, а Щепка заглянула в комнату и тут же на цыпочках вышла, притворив дверь.
Было еще – как они шли вдвоем по улицам, и Томас узнавал места и даже некоторые деревья с бурыми от воды стволами, и Щепка что-то говорила, и Лана смеялась: «Да ешь, ешь, нужно мне твое мороженое, я-то вишневое люблю»; как Лана перешивала Щепке юбку, откусывала нитку, напевала, и юбка вышла, конечно, кривая, но Щепка все равно ее надела прямо поверх штанов и так и осталась; и как Лана купила где-то по уценке, видимо, нарезку ветчины и залихватски плюхнула на стол, и у них с Щепкой был пир. И как Лана учила Щепку свистеть в два пальца, а потом осеклась на полуслове и сказала:
– Все, спать пора, завтра не встанем обе.
Лана как солдат, который иногда забывает, что на службе.
А потом сны рассеялись, зато резко пришли звуки снаружи, и Томас заморгал. Все еще зал. Голова кружилась, комната плыла, в ушах шумело. В фокусе оставалась только Щепка с этими ее темными глазами, глазами Ланы на самом-то деле. Она вглядывалась в него очень серьезно, он все еще держал ее за плечи. Зачем-то начал успокаивать:
– Знаете что, вы только не переживайте. Я никому не расскажу… и все в порядке.
– Никому не расскажете что именно?..
«Все ваше прошлое, которое теперь и мое тоже. Все эти ваши хмурые утра, мутные дни, Ланино черное отчаяние вечным фоном, черные, голые ветви деревьев на блеклом небе. Всю вас не расскажу, какой вы были и какой, видимо, теперь и остаетесь, – вы как будто вообще не знаете, можно подавать голос или нет. Маячили на обочине, старались лишний раз не попадаться на глаза, радовались, когда вас замечали. Теперь вот радуетесь, что вас заметил я?..»