Сам не понял, почему разозлился. Аккуратно освободился, выпрямился, выяснил, что теперь должен Приюту неведомый «мастерский фант» и двинулся на кухню.
А теперь вот сидел на своей и никак не мог решиться.
День третий
Рысь пробудился разом, целиком, как будто ночью понял что-то важное. Роуз уже не спала. Откинула одеяло, села на кровати. Сказала:
– Снег выпал.
– Какой снег в октябре?
Они босиком вышли в коридор – пол оказался ледяным. Не сговариваясь, по полутемному Приюту двинулись на кухню. Зажигать лампы не хотелось; в зале кто-то дышал во сне, кто-то стонал, Рысь не узнавал голоса.
Окна в кухне запотели. Роуз потерла одно кулаком, уставилась наружу.
– Нельзя туда смотреть.
– Я знаю, милый.
Она подвинула табуретку к подоконнику и, стоя на коленях, смотрела и смотрела в темноту.
– Что ты там хочешь разглядеть?
– Сама не знаю.
Рысь набрал воды в чайник – казалось, даже кран шумел вполголоса. Как будто они с Роуз были в большом аквариуме темно-зеленого стекла. В сердце зимы.
– Откуда снег-то?
Роуз не ответила. Тогда он достал две чашки, ее и свою: ее была смешная, ярко-красная, а его – белая.
– Астры замерзнут, – сказал Рысь, – и георгины. Городской парк, мы там гуляли пару раз.
– Да, Вечный парк. Слушай, если что-то такое вдруг начнется, не бросайся впереди, пожалуйста.
– Чего?
– Я говорю – не лезь сражаться впереди всех.
– Да с кем сражаться-то?
Глаза у Роуз были темные, как сад за окном: ничего не разобрать. Рысь приобнял ее за плечи, свободной рукой нарисовал на стекле какую-то косоглазую змею и тут же стер. Нормальные люди сердечки рисуют.
– Это что, пьяная змея?
– Наверное.
– Я так тебя люблю.
«Я тоже, тоже». Роуз сидела, прижавшись к стеклу, и Рыси показалось, что ее рыжие волосы покрыты инеем. А потом он услышал тихий свист, и свист этот как будто доносился сверху, снизу, со всех сторон сразу.
– Ох, нет, – сказала Роуз, – ну пожалуйста.
Бахнула на стол чашку с нетронутым чаем и вскочила, и Рысь, понятно, вскочил тоже, и тогда Роуз сказала, даже не обернувшись:
– Нет-нет-нет. В смысле, нет, милый, ты сейчас со мной не идешь.
– А куда именно не иду?
– Это мои дела.
– Дела твои, а Приют мой.
– И что теперь?
Они спорили на пустой вымерзшей кухне, и Приют утопал в зеленой мгле. Свист нарастал – так ветер свищет через щели.
– Ты не пойдешь одна, – сказал Рысь, – сегодня нельзя.
Он никогда ничего ей не запрещал, тем более не объявлял приказным тоном, но сейчас он был словно не собой, а человеком, который знает, что делать. Они смеялись раньше, что таких не существует, но изображать нужно именно такого, до скрежета уверенного, цельного, и вот сейчас Рысь ронял эти фразы и думал: «Вот оно. Вот кем я могу быть. Может, вот этого-то старый мастер и хотел, да только фигушки ему. И Роуз фигушки».
– Я пойду за тобой куда угодно.
– В некоторые двери двое не пройдут.
Она решила от него сбежать, сейчас, и ведь не к мастеру же, это было бы понятно, а прямиком в густую тьму. Ну что, попробуй.
– Ох, нет, – сказала Роуз, – ты не понимаешь.
И Рысь понял, что держит ее за руку.
– Я понимаю, что тебе нельзя одной.
– А понимаешь, что весь твой Приют сейчас…
И тут свист смолк.
– Ох, черт, – сказала Роуз, – ох, черт, черт.
И стремглав кинулась из кухни. Рысь за ней. Они играли в догонялки, когда только познакомились, – по всем длиннющим переходам и холлам отдыха, и ковры глушили шаги, и Роуз фыркала и говорила: «Фу, дурак» – и хохотала, и пихала его в плечи, и задыхалась, и снова смеялась. Рыси всегда казалось, что он не успеет ее поймать, так быстро и бесшумно она удалялась, а он всегда дышал с трудом, хрипел, тупил, и стены качались перед глазами, а Роуз все смеялась.
– Мой Приют? – повторил Рысь сейчас. – То есть только мой?
– Наш, твой, ничей, его, какая к силе разница!
Роуз мчалась наверх, и Рысь бежал за ней.
Обычно Ксения спала вообще без снов – ныряла в ту же черноту, в какой плескалась днем, и исчезала. Это освежало. Но сегодня она проснулась резко, четко, никакой черноты и в помине не было. Что-то происходило. Совсем рядом.
– Ух ты, – сказала Ксения, – вот это да.
Она не понимала, что случилось, но потянулась всем телом, вдохнула хищно. Что бы там ни было, сегодня ее день. Она тронула кулон, погладила браслет.
Обычно она все-таки уходила в общий зал, спала там на полу, как все приютские, расстилала несчастный старый плащ, ожесточенно по утрам его отряхивала. Периодически старшие парни ползали по ковру с тряпками, ржали на весь этаж и сколько-то пыли собирали, но плащ все равно пачкался, конечно. Сегодня Ксения осталась в комнате старших девушек и даже платья не сняла. Лежала на спине, вертела в руках браслет Леди, придумывала что-то смутное, пока не погас свет, да так и уснула, по-дурацки счастливая, нелепая. Вдруг показалось, что все будет хорошо, хотя как именно хорошо – ни черта не ясно. Мелькнула мысль пойти проведать Леди – как ей там засыпается без этого? – но очень быстро растворилась в темноте. «Ой, перетопчется. Завтра проведаю, спать, спать».