Ксения выглянула в холл, не надевая туфель, и замерла. Из-под дверей комнаты Яблока лился белый свет.
«Ты присутствуешь при чем-то восхитительном. Волшебном. Нереальном».
В мансарду Яблока обычным смертным входить запрещалось, но Ксения толкнула дверь и улыбнулась. Она не знала, что хочет сделать, но что-то замечательное. Нужное.
– О, – сказал Яблоко, – привет. Вот это да.
Он сидел на кровати, сгорбившись, и улыбался широко, как человек, как Рысь иногда, когда думал о Роуз. Он улыбался, и надеты на нем были одни джинсы, а тело так и светилось этим ярко-белым светом. Свет не мешал, не слепил, а мерцал себе, как будто сам Яблоко вдруг сделался снежно-белым, почти прозрачным, фарфоровым, а под фарфором – белизна…
– Ты чего светишься? – спросила Ксения. – Ты что это тут устроил?
Она никогда не общалась с Яблоком с глазу на глаз, но чувствовала главное – он тоже давно запутался, где добро, где зло, и действовал исходя из ситуации. Он смотрел на нее очень спокойно своими серыми рыбьими глазами, и плечи у него были костлявые, и весь он оказался тощий, жалкий, и Ксения не успела ничего понять, а уже начала вести себя как Роуз. Это она относится ко всем как к любимым и глупым младшим братьям. Это она, протянув руку и дотронувшись до чужого ледяного запястья, не отшатнется, а упрекнет:
– Ты простудился, что ли?
– Да, – сказал Яблоко, – уже два года как.
Он протянул ей руку ладонью вверх, и ладонь эта медленно покрылась инеем.
– А хочешь тоже? – спросил. – Хочешь тоже простудиться?
И тут-то Ксении впервые пришла мысль, что все это может оказаться просто сном. Что она делает здесь босиком, без туфель? Почему иней расползается по Яблоку: по волосам, плечам, спине, словно пушистый древесный гриб? Откуда, в конце концов, этот тонкий свист, на грани слышимости, но несмолкающий? Да уберите его, для чего он вообще? Вот так вот шла за чудом, а получила дурацкий ночной кошмар, хуже зубной боли.
– Откуда свист? – спросила Ксения. – Что происходит?
– О, – сказал Яблоко. – Происходит-то давно, давно обещанное.
Теперь он поднял руку на уровень глаз и медленно, задумчиво ее рассматривал.
– Гляди, – сказал, – я сам такого никогда не видел. Что творится.
И по запястью зазмеились трещины – сперва они были похожи на прожилки, серое в белом, бурое во льду, но прожилки всё множились, змеились, и вот уже Яблоко стал весь испещрен ими, как будто на реке вскрывался лед. Из трещин потянуло холодом, и снова послышался свист – сначала тихий, а потом все громче, громче…
Яблоко ухмыльнулся:
– Поделом вам. Будете знать, как не давать мне Щепку.
– Если б ты ее съел, ты бы не потрескался?
– Если б я ее съел, – ответил Яблоко, зажмурился и улыбнулся сине-серыми заиндевевшими губами, – если б я ее съел, то сорвался бы еще раньше, вот и все.
– Но ты же сам хотел…
– А это не совсем я.
И вот тут Ксения услышала другие голоса. Они были громче свиста, тише, сильней, слабее. Их было много, но они сливались в один. Они звучали у нее в ушах, в голове, так что Ксения фыркнула и выпрямилась, но это не спасло. Их шепот множился:
Это мы, это мы ее хотели.
Яблоко глуп, пытался удержать.
У него не получится.
Мы есть хотим.
Мы и так выйдем.
Наш замок не вечен.
– Так, погоди, – сказала Ксения, – ты что, и есть замок?
– Альтруистические цели, – сказал Яблоко, – совместимы с корыстными мотивами.
Она же знала, знала, что так будет. Еще в Центральном знала, но забыла, а теперь вспомнила, и как же это бесит. И она помнит эти голоса.
– А ты не хочешь перестать вот это всё?..
– А не могу, – ответил Яблоко, – они сильней. Ты не могла бы сойти вниз и как-нибудь поторопить Роуз?
– Зачем? – спросила Ксения. – Я и сама.
Зажала в кулак браслет Леди и двинула Яблоку в челюсть – сдвинула задвижку.
Безвременье