Синий мундир носил только один мастер в истории.
Томас потряс головой. Зажмурил глаза. Ни ландыш, ни форма мастера не исчезли. Срочно нужно было что-то сказать, как-то подтолкнуть время, чтоб оно снова двинулось и хоть что-то стало понятно. И Томас спросил самое простое:
– А где вы взяли ландыш в октябре?
– Ой, право, бросьте. Это все, что вас волнует?
Йэри стоял безмолвный и торжественный, как будто сдержанно сияющий, неясно почему. Впервые Томас разглядел, какой он статный и какой, оказывается, молодой.
– Надеюсь, вы не упустите всё, как в прошлый раз.
– В прошлый раз?..
– А, вы так и не поняли. Не важно.
Слова закончились. Как спросить то, о чем не спрашивают?
– Да, – сказал Йэри, – вы всё верно поняли. Да, это я тот самый мастер, который упустил собственный город. Я проклятый гордец, все потерявший. И более того, я же и автор вашей с Рысью любимой старой книжки.
Йэри улыбался. Его будто отпустила и ломота в костях, и усталость от пребывания на одном месте, и просто усталость. И волосы у него сменили цвет перезаваренного чая на светло-коричневый. Молодое дерево.
– Нам всем дается второй шанс, – сказал старый друг отца, старший приятель Томаса, мастер из книжки. – А я отправлюсь домой и буду ждать, пока вы все тут справитесь.
– Справимся с чем?
Йэри махнул рукой и уселся на один из сундуков, вытянул ноги.
– Давайте без чаепития сегодня, – сказал он. – На нас и так, того гляди, что-нибудь свалится. Неприлично такие вещи обсуждать вслух, но раз уж я решил, что все будет в порядке…
Вот с таким же серьезным видом Йэри рассказывал сказки, когда Томас был ребенком. Эти истории тогда были его сокровищем.
– Дело в том, – проговорил Йэри, и Томас медленно опустился прямо на пол, – дело в том, что мой родной проклятый, как принято выражаться, город не просто руины, а напоминание. Он мог бы сейчас стоять целехоньким, но тогда я не помнил бы всей истории, а это слишком серьезная плата. Когда ход событий меняется, всегда должен быть кто-то, кто помнит все. Чтобы подстраховывать.
– Вы подстраховывали моего отца?
– Именно так. Но, видите, не справился. Ум его был и остался в порядке, а с телом, увы, я не рассчитал. Никто не рассчитал. Удерживать новорожденный Приют и город одновременно… – Йэри покачал головой.
«Если бы ты приехал хоть за три дня до его смерти, он бы остался жив. Не Приют виноват в том, что все вышло как вышло».
Йэри сидел на сундуке, смотрел светло и безмятежно, словно в форточку подул весенний ветер, и Томас не мог понять, были упреки в его голове мыслями Йэри или его собственными.
– Если вы сделаете все правильно, – сказал Йэри, – мой город восстанет из мертвых. И я вместе с ним. Вы видите, я даже уже начал. У вас есть шанс все переписать.
Сколько же в нем будет светлой силы, когда он воспрянет полностью. Сколько упругого ветра и ночей у моря.
– Я мог сдвигать закаты, – продолжал Йэри сдержанно, – мы с моим городом отлично ладили.
– Объясните хотя бы…
– Ой, не будь занудой.
Йэри спрыгнул с сундука и шагнул вперед, будто хотел обнять, но в последний момент вдруг передумал. Опустил руки и велел негромко:
– Идите к вашей девочке. Чем глубже все вы будете погружаться в дебри этой истории, тем чаще будут путаться пути. Вы вот нежданно оказались в моем доме, а это, например, только начало. Вот, кстати, если он не уйдет вместе со мной, можете основать тут что-нибудь этакое… Место встреч горожан и приютских, например.
– Дом уйдет вместе с вами?..
– Он ко мне привязан.
Йэри смотрел то ли с грустью, то ли с жалостью, и пахло ландышами и весной, и Томас все ждал чего-то еще, но так и не дождался. Только:
– Томас, Томас, как же вы все-таки отвыкли удивляться.
– Останьтесь, – попросил не Томас, а тот мальчик, который слушал сказки лет двадцать назад, – я ничего не понимаю. Я не справлюсь.
– Мне не разрешено помогать, – ответил Йэри, – мне и подсказывать-то вам толком нельзя. Я могу только верить всей душой. – Йэри развел руками, и вдруг фыркнул, и закатил глаза, и проговорил очень четко, очень внятно, словно урок отвечал в сто десятый раз: – Ничем, ничем я не могу помочь. Вообще ничем. Вот этим – особенно. – И сунул в руки Томасу пузырек с отцовским зельем – на этикетке надпись: «оч. сильн.». – Решитесь, иначе так ничего и не поймете.
Томас возвращался домой, сжимая в руке пузырек, и вспоминал. Казалось, будто кругом сплошная темнота. Он был в Центральном, когда все произошло, когда мир рухнул, а на следующее утро все забыл. Все всё забыли, а Рысь, и Роуз, и, возможно, Ксения, и другие люди Приюта, выходит, всё это время помнили и не могли сказать?