Черные сны снятся людям, и те просыпаются среди ночи и не могут уснуть. Черные сны снятся домам, и стены стонут тихо, как будто от старости. Черные сны грезятся городам, и мастера говорят: что же ты, ты есть. Черные сны снятся дорогам средь лесов, и морским берегам, и горным вершинам – всем и всему, что может видеть сны. Выходит, все это в какой-то мере правда?
VI
Теперь, когда пришел другой Белый, Рысь вспоминал Яблоко едва ли не с благодарностью. Оказывается, тот брал силу сдержанно, едва-едва на то, чтоб прокормиться, и не позволял себе смаковать ни страх Рыси, ни его злость. Яблоко не наслаждался, просто ел; нынешний, безымянный, вкушал. Жмурился.
Оказывается, когда рядом пьют силу из твоей любимой женщины, время движется медленно. Но Рысь молился не о том, чтоб Роуз не упала – она сильная, она выдержит, она сильней его, – а о том, чтобы никто, ни один человек в зале не кинулся на Белого. Если кинется один, подхватит второй, где подхватит второй, начнется свалка, и кто знает, как Белый ответит на этот раз.
Рысь всматривался в лица, в каждое поочередно, и вспоминал, что он об этих людях знает. «О, Асенька, носишь ли ты еще ту феньку? Здравствуй, Я Вам Клянусь, не смотри так, я никого не предаю, мы отыграемся, но иногда высшая доблесть состоит в том, чтобы не броситься в бой сразу. Чтобы выдержать. Он же только и хочет, чтоб мы бросились, и у него будет повод уничтожить нас, Приют, весь город, мастера, кого и что угодно». Все тело ныло, требовало драки. Почему он сидит на месте, это глупо, сила бурлила, заволакивала мозг, как же невыносимо отдавать… «Ох, здравствуй, Леди, что за мокрые глаза… привет, Ксения, ты вроде бы спала, ой, привет, Феликс, а что ты вцепился в Асеньку?»
– Ну нет, никакого разнообразия, – протянул Белый, – решимость, злость, опять решимость… Жесткая сила. Нет бы что помягче.
«Нельзя их трогать, – писал старый мастер, – не трогайте беловолосых никогда, это неверное решение, тупик». Мастер писал и сразу же зачеркивал, но Рысь все равно разобрал, слишком хорошо он знал этот почерк; первые фразы, по которым Рысь вспоминал буквы, Карл придумывал сам и писал сам – и Рысь запомнил каждую завитушку, каждый штрих.
Не трогайте, не трогайте, не трогайте.
Что-то не то мы выдумали.
Как-то это что-то…
В зале зашептались, и Рысь понял – явился мастер, наконец-то! Щепку стоит забрать, хотя бы для того, чтобы беловолосому не досталось ничего, ему и так достанутся и Рысь, и Роуз, и когда же это кончится…
– Ну а что, – сказал Белый, когда за мастером закрылась дверь, – скормил бы мне, что ли, кого-нибудь вместо себя, раз уж такое дело. Ты же глава Приюта. Ты важен. Что они будут делать без тебя?
– Половина из них не помнит, как меня зовут, – выдохнул Рысь чуть приукрашенную правду. Они все его отличали, ну а имя…
– Ну хорошо, а вместо девушки? Смотри, как мучается…
– Это ты мучаешься, – огрызнулась Роуз, – с рождения. Мне очень тебя жаль.
– Фу, – сказал Белый, – как скучно.
Он зажмурился, и от стен отделились его братья. Раз, два, три… шесть беловолосых… Рысь не мог понять, снова он путается в цифрах или белых так много; они двоились, схлопывались, снова отделялись друг от друга, не говоря ни слова. Ухмылки у них были одинаковые, и челки одинаковые, и одежда. Они кивали всем и растворялись в тени.
– Это что, твоя армия? – спросила Роуз.
– Это не армия, – ответил безымянный, – это я и есть. Просто нас много, столько же, сколько вас. И мы голодны. Я голоден. Вы поняли? И да, родные, если вы хотите, чтоб ваш глава поднялся с пола, быстро постройтесь в шеренгу.
«Ха. Ха. Ха. Если бы это действовало так просто».
Приютские зашевелились, отмерли. Рысь подмигнул им с самым томным видом, который смог изобразить. И раз, и два, и… Интересно, кто начнет?
– Строимся в неровную, – услышал Рысь бодрый призыв. – Нашелся тоже умный!
– Наш глава и на полу красивее тебя в сто тысяч раз.
– А девчонки у вас там есть?
– Да он не смог бы!
Приют медленно накрывал привычный гвалт. Ты можешь им приказывать, только если такой же, как они. Только если ты с ними в одной лодке, и они видят, что ты с ними, и любят тебя. Поэтому у мастера в Приюте никогда толком ничего не выходило – он пытался смотреть сверху вниз, а на приютских сверху вниз смотреть нельзя. Поэтому не выйдет и у Белого.
Нужно смеяться. Даже если умираешь, нельзя позволить ему наслаждаться властью, но и открыто бунтовать тоже нельзя.
– Народ, постройтесь, – попросил Рысь, вальяжно развалившись на полу, – сделайте человеку одолжение.
– Я не человек.