– Это томатный сок, – сказала Джо, но никто ее не услышал.
– Отец ваш, значит, Приют основал, а вы его в город перетаскиваете?
Люди вставали с мест. Теряли тапочки, которые все-таки надели. Стискивали трости, ручки сумок, кончики собственных усов.
– Может, отец ваш перед смертью того, а? С ума сошел?
Джо чувствовала, как сила в ней просится наружу. Один выплеск – и все они замолкнут, побледнеют и уберутся из дома мастера навсегда. И никто никогда ее не тронет.
«Не трогай городских, – предупредил бы Рысь, – они дурные, но они не виноваты».
Гул нарастал, внутри и снаружи, и мастер что-то вещал ровным голосом, как будто разрезая гул на дольки, а Джо сжимала кулаки и вспоминала. Как Александр подружился с каким-то городским подростком, – тот пришел к ним в сад, и они вместе с Александром залезали на яблони. Подростка Рысь выпроводил с извинениями, а Александру долго что-то объяснял, не орал, говорил тихо.
– А что такого, если они дружат? – спросила Джо, и Рысь не фыркнул: «Все-то тебе расскажи».
– Нельзя, – ответил. – Мы для них опасны. Ты с его матерью объясняться будешь? Ну вот и я не буду.
И вот теперь Джо поняла, что Рысь говорил правду. Надо выбежать из прихожей, пока есть время, иначе сила зашибет других, это же не Приют, все загорится…
– Щепка, – попросил мастер, – успокойтесь, пожалуйста.
«Не успокоюсь».
Он встал за ее спиной, приобнял за плечи, и сила медленно улеглась. Джо снова могла видеть лица. Шум в ушах стих.
– Мы не пьем кровь, – сказала хрипло.
– Ну разумеется, нет, – отмахнулся мастер. Как же, наверное, он сейчас на нее злится. Но обратился при этом не к ней, а к горожанам – каким-то новым, отстраненным голосом: – Те, кто считает, что мой отец был сумасшедшим, наверное, не нуждаются в моих услугах?
Джо на его месте тоже бы их выгнала, но, видимо, по здешним меркам мастер сказал что-то неслыханное. Оскорбительное. Женщина, говорившая про кровь, медленно встала, бледная от ярости:
– Вы то есть нас отлучаете? Серьезно?
За ней встали другие, двое, трое…
– Не отлучаю, – сказал мастер, – не имею права. А опекать детей – вполне имею.
«Почему у него не дрожит голос, если ему ужасно страшно? Он же не знает, что говорить. Он делает вид».
– А я останусь, – сказал старик с тростью, – демон как демон. Девочка как девочка.
– Да и я останусь. Они у меня сдобу покупают.
– Это что, очередь теперь короче станет?.. Ой, чур я первая, меня ребенок дома ждет!
Не все в городе ненавидели Приют, но те, кто ненавидел, встали и ушли.
– Все расскажу Инессе, – бормотала женщина, – уж госпожа Инесса-то поймет… Уж у нее-то полномочия вполне есть…
Она шла к выходу, забыв снять тапочки. Мастер не окликал, смотрел вслед.
– Я потом сам к ней схожу, – объяснил зачем-то, – ко всем, кто ушел. Нельзя их оставлять одних, даже если…
«Даже если они хотят этого?»
Мастер вздохнул:
– Кто там следующий по очереди? Перерыв окончен.
Джо весь вечер просидела на кухне в углу и чувствовала на себе чужие взгляды.
IX
В туалете пахло паленой бумагой. В последние несколько недель это был, кажется, самый привычный запах в Приюте. Рысь продвигался вдоль кабинок походкой вразвалочку, идиотской походкой вожака, от которой никак не мог избавиться.
– Ну выходи уже, а. Сколько можно?
Никто не ответил. Но никто и не заржал: «Чё потерял?» – а значит, Рысь на верном пути и найдет что ищет. Вернее, кого. Кто-то поиграл с силой, а теперь думает, что штраф его минует.
Тихо, тихо, снова тихо, а вот теперь… Дверь самой дальней кабинки распахнулась, и оттуда выбежал Феликс. Встрепанный, в копоти – что щеки, что ладони… И дышал тяжело. Рысь отработанным движением сграбастал его за плечи, сказал в воздух: «Всё, этот мой» – и развернул к себе. Хорошо все-таки, когда ты хоть кого-то выше.
– Что, что тебе от меня надо? Что я сделал? – Феликс задергался как-то по-девчоночьи.
Рысь закатил глаза. Еще один.
– Фигню ты сделал. Отмойся хотя бы.
– Нет, что я сделал, а?
Вот ведь клинит их на этом. Рысь подтолкнул пацана к раковине и ровным голосом – так сам бы себе и дал в рожу – процитировал:
– За несанкционированные эксперименты с субстанцией, в дальнейшем именуемой «сила», взимается штраф в размере…
«Ха, размер. Столько гладеньких слов нагородили, а смысл один – сколько Белому надо, столько и выпьет. И если б только Белому теперь…»
Когда в один из первых дней он все-таки выпил Рысь почти целиком, Рысь думал, что умрет. Ну потому что. Не осталось ни памяти, ни сил, только жжение в животе и мысль: «А как Роуз?» Он лежал на боку, и тьма все не шла, и Белый наблюдал откуда-то сверху, он-то сидел, они всегда сидят, а Рысь и прочие оседают на пол.