Да сопли подбери, несчастен он».
Рысь медленно, все еще не своим голосом проговорил, а тишина звенела:
– Нет, все было.
И повторил, перенастраивая глотку:
– Я говорю, что у меня был дом. Родные были. Думаешь, что вы тут одни такие памятливые?
Первое поколение и второе – вот в чем разница. Первые помнят, а вторые и не в курсе. И вторые – все эти перепуганные новички, угодившие в готовенький Приют, – ну нипочем не хотят слушать первых. Разве только Роуз с ее материнскими замашками еще имеет шанс пробиться к сердцу, да и то – кто-то ее послушает, а кто-то пялится на грудь. С другой стороны, они страдают ни за что.
«А мы за что? Когда в нас пробудилась сила, нас никто не спрашивал. Но если б мы тогда, в тот прошлый раз, все сделали как надо, в мелких она бы даже не проснулась. Только в нас. Ай, ну нашел о чем думать».
Феликс смотрел исподлобья, после хихикнул, подал голос:
– А я думал, ты мне башку сейчас расшибешь об эту раковину.
– Да ты сам раньше расшибешь, с таким-то характером, – огрызнулся Рысь. – Прям так и вижу, как ты это делаешь. Э-э-э, ты что?..
А Феликс-то, конечно, осел на пол – Рысь еле-еле успел его подхватить. Вот же придурок! Не пацан, а он придурок. Заболтался, задумался, а ребенка мутило же наверняка все это время. Будет мутить, когда выплескиваешь столько сил безграмотно! А грамотно где ж ему научиться! Откуда! Они все ринулись изучать силу, только когда стало нельзя – и очень нужно.
«И ни глотка же с него не возьмешь теперь. Ходи голодный». Рысь вздохнул, взвалил неподвижного мальчишку на плечо и из последних сил двинул наверх, будто какой-нибудь удачливый охотник. В коридоре вспугнул стайку младшеньких девчонок: те прижались к стене и провожали его негодующими взглядами. «Ну вот опять. Да что за день сегодня такой?»
– Куда, – спросила Леди, вся ощетинившись своими шпильками-заколками, – куда вы его тащите?
Рысь поравнялся с ней:
– А тебе-то печаль какая?
– Можно с вами?
– Нельзя, – ответил Рысь и пошел к дальней лестнице, чтобы упасть за дверью, без свидетелей. Раз шаг, два шаг. Как хорошо, что Феликс тощий.
Что удивительно, на лестнице он все-таки не навернулся. Правило «в тебе всегда чуть больше сил, чем кажется», которому его научил старый мастер, работало и сейчас. Сбоило, правда.
В ушах теперь почти всегда шумела сила – этого звука Рысь не слышал с основания Приюта. Шумела, накатывала злостью, жаром, обрывками песен, загадками, дразнилками, всем этим мусором. Потом он начнет этим изъясняться – цитатами, обрывками, незнамо чем, – а потом все смолкнет. Может, навсегда.
Рысь старался не помнить, но все равно помнил – сперва уйдут сравнения, переносный смысл. Отвалится чувство юмора. Потом ты вовсе начинаешь помнить только то, что сейчас перед глазами. Вышла Роуз в соседнюю комнату – не стало Роуз. Это поэтому она от него не отходила в тот первый раз, когда сила его чуть не убила, это поэтому он согласился на все условия, что назвал старый мастер, лишь бы тот его спас. При старом мастере шум силы утихал. При новом так же? Рысь бы проверил, но новый не шел, надо было кого-нибудь за ним послать, но Рысь забывал. Каждый вечер об этом думал – и все равно забывал.
И вечная жажда. Ты хочешь сока, воды, льда, поцеловаться, но утишает жар только чужая сила, прохладненькая, добровольно отданная, – и все-таки он не хотел никого мучить.
Проклятье Белого, как понял Рысь, состоит в том, что жажда его мучит всегда. И голод. Голод – это когда вместе с силой ты жрешь и чужие воспоминания, чувства, силы физические, живое тепло. До этого Рысь никогда не опускался.
– Дурак, – говорил Белый, – станет легче.
– Станет легче, когда я сдохну к черту.
– Ага, – говорил Белый, – вот так просто.
В прошлый раз сила его чуть не убила, и Рысь надеялся, что в этот-то добьет. Вечно ползать по Приюту голодной тварью, в полубреду очень не хотелось. Немного облегчали муку поцелуи с Роуз, но, во-первых, он жег ей губы, а во-вторых, всегда боялся не сдержаться и начать пить. Но она гладила его по голове прохладными руками. Ерошила волосы. Жалела.
– От тебя пахнет костром.
– Весь Приют им пахнет.
Мир потихоньку заволакивало рыжей дымкой.
Роуз была наверху, на что Рысь и надеялся. Штопала куртку.
– Что, – спросила, – еще один несчастный?
Ее речь тоже упрощалась, и это пугало Рысь больше всего. Он сгрузил Феликса на их с Роуз кровать, начал озираться в поисках воды. Роуз молча кивнула на графин на столе. В графине плавали куски лимона. Счастье ты мое. Рысь пил, отфыркивался. Роуз шила. Мир слегка прояснялся.