В футболке и джинсах он сам себя не узнавал: казался моложе. Помахал парню в зеркале рукой: приютские сейчас приняли бы его за своего и не поморщились бы. Может, в этом дело? Всего-то и нужно было – переодеться? «Да ладно! Буду я переодеваться ради людей, которые в грош меня не ставят». Томас переоделся для себя. Чувство было такое, как будто он еще (снова?) в Центральном, и там весна, и какая-нибудь бесшабашная акация вовсю цветет, не ведая цен на аренду.
Совсем уже собрался выходить, оглянулся на собственную комнату в предполагаемый последний раз, на всякий случай, и вдруг почуял запах горелого лука. Ну конечно, плиту-то кто выключать будет? Кинулся на кухню прямо в куртке, соскреб пригоревший хлеб, залил сковородку холодной водой. Распахнул форточку. Вот так и явишься в Приют – пропахший луком, на футболке пятна. Простите, что опоздал, сковородку отмывал.
Он вдохнул полной грудью и шагнул в сад. Надо, что ли, сгрести все эти сухие листья, но ничего он не сгребет – как в прошлый раз, отложит до весны, а там снова до осени, и снова.
Сгрести сухие листья. Покрасить скамейки. Подсыпать гравий на аллеи. Подстричь кусты – или пообламывать лишние ветки?.. И подновить фонарные столбы. И повыдергать крапиву, ну хотя бы.
Обычно сад пустовал, все страждущие ждали в прихожей, но сейчас у крыльца стояла толпа. Стоило Томасу сделать шаг за дверь, как он чуть не нос к носу столкнулся с Инессой. Какой-то новой Инессой. Торжествующей. Губы ее, густо накрашенные, так блестели, что от них мог бы отразиться солнечный свет.
– Доброе утро, – сказал Томас, глядя почему-то исключительно на эти губы.
– О, – произнесли губы, – мастер-то у нас в новомодных одежках, вот те раз.
– Вы не очень-то вежливы.
– Да и вы тоже.
За спиной у нее стояли женщины, которых Томас помнил по комитету, незнакомые женщины, женщины, лица которых Томас помнил, а имена нет. Сколько же их сегодня опоздает на работу?
Сад был заполнен до отказа. Люди сидели на мокрых скамьях, стояли на бывших газонах, в аллеях, прижимались к кустам и живым изгородям. Сколько же их здесь? И все, наверное, в лучших платьях – хотя на платья надеты серые плащи и сложно говорить наверняка. Леди стояли странно одинаковые, чего-то молча ждали, и Томас тоже ждал. Если они пришли – им начинать.
– Мастер, – сказала Инесса, – у горожан есть право: при поведении мастера, создающем угрозу городу, мы вправе его отстранить.
О, не на этом бы поле ей с ним сражаться. Тонкости прав горожан и города отец заставил Томаса заучить в совершенстве. Мог спрашивать за завтраком и среди ночи.
– Отстраняет город, – сказал Томас, по-прежнему глядя на толпу поверх плеча Инессы. Что-то в этих спокойных лицах было неправильное, как во сне. И завораживающее.
– А мы не город, что ли? – ухмыльнулась Инесса, и обида в ее голосе прозвучала искренне. – Мы не город? Только вы?
Дом за спиной захлопал оконными ставнями и тяжело, с натугой, заскрипел дверью.
– Не нужно, – сказал Томас и наугад похлопал ладонью, кажется, по косяку. – Тише, тише, не нужно. Люди в своем праве. Не надо обрушивать на них сухие листья или что ты там собирался делать.
Дом заскрипел надрывней – всеми досками, половицами на втором этаже, ступеньками лестницы. Женщины всё стояли неподвижно с отстраненными, будто из камня выточенными лицами. Постойте, да он правда их не помнит – или, точнее, помнит, но не в этом виде…
Соседские дома заскрипели тоже. Женщины всё молчали. Ветер дул. Вот бы сейчас шагнуть назад, захлопнуть дверь, притвориться, что ничего не происходит. Если б не Щепка с ее «ухожу в Приют», он бы, наверное, так и поступил, но…
– Вы что, Инесса, – сказал Томас каким-то не своим, тревожным голосом, – вы что, и вправду оживили все статуи сразу?
– А что? У меня есть такое право. Вам отец не объяснял, что стоит быть повежливее?
«Про “пропускай мимо ушей” – да, объяснял. Не связывайся без необходимости. Но ведь не так же…»
– Вы меня хотите отстранить?
Дома скрипели так громко, будто хотели спрыгнуть с фундамента. Даже слегка качались из стороны в сторону, если ему не чудилось. О боже мой.
– Нет, – сказал Томас, – нет. Это опасно. Не надо за меня вступаться. Нет.
– Дома за вас, – сказала Инесса, – улицы за вас. Рехнуться можно… даже фонари – и те за вас. Но не статуи, эти нет.
– Да вы их даже до конца не оживили.
– Как раз достаточно для главного-то.
– Да?
Статуи, в общем-то, можно разбить, но жалко. В Приюте неведомо что. В городе тоже. Если Томас сейчас начнет обороняться, это будет как подтверждение войны. А если не начнет…
Инесса фыркала как-то даже сочувственно – видно, считала, что он уже проиграл. Полное отстранение мастера – такая штука, мастер редко выживает. Правда, до таких крутых мер на памяти Томаса за всю историю доходило раза два.