– Суд, – сказал Томас, – мэр. Присяжные. Внятные обвинения. То, что ваша ярость и обида пробудили статуи, еще не дает вам право.
– А право сильного? Девчонки, взять его!
Статуи двинулись к нему – синхронными, неровными движениями.
– Это же сделано на случай унижения женщин, – сказал Томас неведомо кому, – многих женщин конкретным мастером, поскольку мастера чаще мужчины. Это же для баланса сил, и все такое. Вы что, Инесса? Это все из-за Приюта?
Она задумчиво перекатывалась с пятки на носок. Статуи надвигались. Дом за спиной Томаса вздрагивал крупной дрожью гнева.
– Нет, стой, – сказал Томас еще раз, – нет. Это того не стоит. Вы важнее.
– До этого обычая, – произнесла Инесса, – мастера злоупотребляли властью как хотели.
– Допустим, в древности. А я злоупотреблял? Или, быть может, мой отец?
– Ваш отец – однозначно. Привел в город толпу дерзких юнцов и девок с голыми ключицами и думал, что ему все сойдет с рук?
«Вот оно, – понял Томас, – девки и ключицы». В иных, вроде Инессы, чувство собственной оскорбленной правоты настолько сильно, что даже оживляет статуи, хоть и не полностью.
Отец одобрил бы такую тренировку – успей за пару минут, пока они подходят, подобрать нужные слова для отчаявшейся женщины.
– Бедная, – сказал Томас.
– Еще жалеть меня он будет.
– Бедные вы все.
– Вы что, не ударите? Вы же можете.
– Я вас не трону.
– За отца стыдитесь, да?
– Ни в коей мере.
Статуи сделали еще шаг. И еще.
Начало времен
I
Рысь не хотел просыпаться. Не помнил, что его ждет там, снаружи блаженного бежевого кокона, но абсолютно точно не хотел. Снаружи дрянь какая-то происходит, а тут мягко, уютно, пахнет ландышами…
«Тьфу, стой, какие ландыши! Роуз духами не пользовалась уже вечность – с тех пор, как…» Он рывком сел. С тех пор, как что? Желудок обожгло болью, но боль тут же прошла. Рысь медленно, с опаской встал. Не, не, точно чего-то не хватало – то ли боли, то ли усталости, то ли размытости пейзажа. Тело пело, тело хотело прыгать, бежать, драться, целовать женщину – так почему же Рысь при этом вставал с постели осторожно, как старик? Что-то не сходится. Роуз еще спала, вжавшись в подушку, и Рысь провел рукой по ее волосам. Седая прядь? Нет, померещилось. Игра света.
Было неуютно. Как будто сейчас кто-то заорет на ухо: «Эй, подъем, пропустишь!» – и милое утро разлетится на куски. Пока Рысь вяз в нем, как в желе. Да что за чушь? Шаг за дверь сделать – и то страшно.
Рысь попробовал вспомнить, что было вчера, но в мыслях растеклось желе. Какой сегодня день недели? Что-то надо сделать. Какое время года за окном, в конце концов?
Роуз спала – хозяйка, женушка, пижамные шорты в цветочек. Маленькая. Он хотел выйти в коридор – и все не мог решиться. Сел на кровать обратно. Споткнулся было об обшитые мехом тапки – да что за чушь, кто здесь это носит? Великоваты для Роуз. Но ему-то…
Он потянулся было их померить, но они как-то ловко растворились. Может, он под кровать их затолкал и сам не понял? Поленился проверять.
Вот эти тапки. Роуз, которую он помнил с седой прядью. Утро, такое безмятежное, что заорать хочется.
– Милый, – сказала Роуз, – сделать на завтрак блинчики?
Рысь медленно кивнул. Блинчики Роуз, да, очень вкусные, сам пробовал делать – только тесто зря извел…
– Ты у меня самый красивый, – сказала Роуз, и Рысь не выдержал, склонился над ней – целовать бы и целовать, и к черту тапки, собственную дурацкую тревогу, вот эту головную боль, которая то есть, то нет… – Милый, ты гулял с Ленивцем?
Блин. Он не помнил, кто такой Ленивец.
– Конечно, – ответил, сам не знал зачем; мелькнула мысль себе врезать, так, на всякий случай.
– А, это хорошо. А то я проспала. Иди ко мне?
Нет, по утрам не полагается валяться. По утрам надо будить остальных – боги, кого? Это их с Роуз частный дом среди ромашек.
Нет, нет, ну надо же пойти, как они без него, как они одни, совсем одни, и девки, и ребята, и мелкие, и старшие… Какие старшие? У них же нет детей…
– Котик, – позвала Роуз, – ты не идешь?
– Я сейчас, подожди, – сказал Рысь медленно, боясь спугнуть, сам не зная что, – пять минут буквально…
Он сам не знал, что искал. За дверь соваться страшно. Что-то здесь, в комнате, что-то вроде спрятавшихся тапок, что разрешило бы все его глупые вопросы, и он мог бы вернуться досыпать – или пойти будить кого-то там.
– М-м-м, – хмыкнула Роуз обиженно и демонстративно отвернулась к стенке. Да ладно! Она раньше так не делала.