Сергей безразлично повертел конверт. На штемпеле прочел: «Горький». И похолодел.
Смутная тревога, которая все это время не давала ему покоя и от которой он огромным усилием воли старался избавиться, вдруг захлестнула его: потемнело в глазах, задрожали руки, колени…
Разорвал конверт, лихорадочно расправил тетрадный лист, взглянул в конец письма. Едва разобрал подпись: «Маша». Облегченно вздохнул: слава богу, если жива Маша, значит…
Прислонившись к стене, стал читать:
«Дорогой Сережа, чем такое писать, лучше бы мне умереть. Сидим с Ромиком на пристани в Горьком, ждем парохода. А Тамары с нами уже нет. И никогда не будет. Когда мы подъезжали к Горькому, наш поезд начали бомбить. Одна бомба угодила в паровоз. Все стали выбегать из вагонов. Мы с Тамарой и Ромиком тоже выскочили на волю. Самолеты кружили над людьми и строчили из пулеметов. Было так страшно, так страшно! Ромик был перепуган и очень плакал. Тамара крикнула мне, чтобы я легла на землю. И сама упала, прикрыла собой сына.
Когда все кончилось, самолеты улетели, я подбежала к Тамаре, хотела помочь ей встать. Но… она была вся в крови, мертвая. Я так испугалась, так закричала… Сбежались люди. Слышу, говорят, что пуля угодила прямо в висок. Подняли Ромика. Я слезами смысла с него кровь Тамары. Хорошо еще, что он такой маленький, глупый и не понял, что произошло с его матерью. Тут же он уснул у меня на руках.
Убито было семь человек, а раненых — не сосчитать.
Все это произошло ночью. Утром за погибшими пришла машина. Тамару я похоронила на кладбище, неподалеку от автозавода.
Ребята-железнодорожники проводили меня с Ромиком на пристань, перетащили чемоданы. Я так признательна им за помощь!
Ромик здоров, хорошо ест, сегодня я его кормила уже два раза. Купила ему даже кипяченого молока. Если повезет, завтра будем дома.
Как же мне трудно, Сережа, писать тебе обо всем этом! Лучше бы мне вместо Тамары погибнуть. И тебе было бы легче, и Ромик не остался бы сиротой. Береги хоть ты себя. Не забывай, что тебя ждет сынок. До твоего возвращения я с Ромиком не расстанусь. Приедешь — покажу Тамарину могилку. Маша».
Сергей подал рапорт командиру истребительного батальона, чтобы его откомандировали на фронт. Он хотел мстить врагу за смерть жены. И получил отказ. Тогда он решил обратиться к Сталину.
«Мои родители, — писал он, — находятся в действующей Вутланской дивизии. Прошу перевести и меня туда. Будем воевать против врага всей семьей».
Очень скоро пришел положительный ответ.
3
Новое место дислокации медсанбата — небольшая деревенька, утопающая в садах. Тронутые первыми заморозками поредевшие кроны яблонь поблекли, пожухли, как после пожара. Только листья вишен да сирени все остались глянцевито-зелеными. Но по тому, как безжизненно звенели они на осеннем ветру, было ясно: и их не пощадило ледяное дыхание приближающейся зимы.
Уге Атласовне отвели под жилье отдельный дом, учитывая, что здесь же будет квартировать и командир автороты Мурзайкин. Харьяс поселилась в доме неподалеку вместе с фармацевткой и хирургической медсестрой. Обе — молодые, жизнерадостные девушки, на фронт пошли добровольно.
В отсутствие Харьяс они без умолку обсуждали своих поклонников, от которых не было отбоя, — тут и молодые офицеры автороты, и выздоравливающие бойцы, и командированные интенданты. Народ решительный, красноречивый, они наперебой предлагали молоденьким медичкам все, что было в их личном распоряжении, — сердце и ласку.
Случалось, и нередко, что рыцари в офицерской форме обращали свои страстные взоры и на тридцативосьмилетнюю Харьяс. По-девичьи стройная, темнокосая, смуглолицая, она выглядела моложе своих лет. Но задумчиво-укоризненный взгляд ее черных, слегка раскосых глаз мгновенно отрезвлял ухажеров.
Одни ее строгость объясняли солидным возрастом — девятнадцатилетним девушкам она представлялась чуть ли не старушкой. Другие понимали ее: флиртовать со скучающими офицерами в то время, когда рядом воюет муж, любящий и любимый, — просто непорядочно. А тут еще неотступная тревога за него: что с ним? Не ранен ли?..
Дивизия все еще стояла в резерве, и персонал медсанбата справлялся с повседневными делами в дневное время. Холодными осенними вечерами Харьяс и ее молоденькие помощницы уютно устраивались перед затопленной голландкой и вели долгие разговоры о жизни.