— Ну, что ж, пожалуйста, играйте в благородство. Только давайте прикинем, чем оно обернется для вас. Итак, вы не допускаете, что Мурзайкин сдался в плен. Отлично, похвально. Но что же тогда получается? Что ты потерял своего командира. А когда заметил это, ничего не сделал для его спасения, бросил врагу на растерзание раненого, истекающего кровью. Знаешь, что за это полагается по статье уголовного кодекса? А я тебя жалею, щажу. Ведь я мог тебя сразу же по возвращении посадить на время расследования. Я этого не сделал, верил тебе. Так что решай сам: свобода или тюрьма. Я ни на чем не настаиваю, я только подсказал тебе единственно верный путь, как спастись от трибунала. Ну как?
— Нет! Лучше отдавайте под трибунал. Я уверен, там разберутся, поймут, поверят мне. Все? Можно идти? — Сергей, побледневший, осунувшийся, но все еще полный веры в торжество справедливости, направился к выходу.
На дворе стояла поздняя ночь. Темное небо было расшито золотом причудливых созвездий. Заморозки сковали уличную грязь. И Сергей мог идти напрямую, не высматривая утоптанных тропинок вдоль заборов, не боясь по колено утонуть в яме с вязкой, как деготь, глиной. Впрочем, едва ли его это заботило. Деревенская улица, темная, притихшая, спала. Только в нескольких окнах, занавешенных плащ-палатками, одеялами или маскхалатами, тускло светилась свеча либо самодельная коптилка.
Уже подходя к дому, в котором квартировал, Сергей, неожиданно даже для себя, свернул в переулок, где жили Мурзайкины. Отсюда отправился он в ту злосчастную поездку. Сойдя с крылечка этого дома, Уга Атласовна ласково его напутствовала, вручила сверток с ужином. Чигитов подошел к темному окну. Нет, в доме не спали: это он понял по узкой светлой полоске между рамой и драпировкой. Прильнув к стеклу, Сергей разглядел самодельную коптилку на столе, называемую «куриным глазком», и склоненную голову Мурзайкиной. Уга Атласовна что-то штопала или шила, напрягая в полутьме зрение. На ее тонком красивом лице лежали сумрачные тени. Бедная, ждала ли она от жизни таких осложнений!
Сергей решил было постучать в окно, рассказать Уге Атласовне о ходе следствия. Предупредить ее, пусть не верит следователю, если тот станет на него наговаривать, приписывать ему то, чего он не говорил.
Чигитов уже поднял руку, но раздумал стучать — время позднее, а Уга Атласовна еще не ложилась. Если он ее расстроит, не уснет и вовсе. А впереди у врача напряженный трудовой день. Пусть отдохнет спокойно, если это еще возможно.
На квартире Сергея ждала мать.
«Ну какой же я олух, — подумал он, увидев ее, встревоженную, с опухшими от бессонницы глазами, — брожу по деревне, тревожусь за других, а о собственной матери совсем забыл!»
6
Напоровшись на вражеский патруль и услышав стрельбу Мурзайкин вообразил, что машина повреждена, а это означает либо смерть, либо плен. Когда Сергей осадил «пикап», он распахнул дверцу из кабины и выбросился. Было такое ощущение, что не он летит вниз, а земля всей своей огромной массой ринулась на него. Несколько секунд Мурзайкин лежал неподвижно: в голове звенело, его тошнило, правая нога казалась онемевшей. Он попытался ею пошевелить — в позвоночнике возникла острейшая, бель. А в нескольких метрах слышалась гортанная немецкая речь, свистели пули. И все глуше, глуше становился шум мотора удаляющегося «пикапа».
Превозмогая боль, Мурзайкин скатился в кювет, потом, не выпуская из рук пистолета, стал осторожно продвигаться в том направлении, куда умчалась машина. Теперь он досадовал на свою чрезмерную предусмотрительность. Не выпрыгни он из машины, все происшедшее казалось бы уже боевым героическим эпизодом. О том, что где-то на шоссе в десяти-пятнадцати километрах его будет ожидать шофер, Иван Филиппович и мысли не допускал. Да и как ему, разбитому, с явным сотрясением мозга, пройти такой путь.
Из кювета капитан с трудом перебрался в рощицу, которая подступала к дороге. Углубившись в нее, он решил передохнуть: неистово кружилась голова, все еще держались боли в позвоночнике.
Мурзайкин клял в душе лейтенанта из пункта сбора донесений, который дал ему устаревший маршрут. Несомненно, когда они выезжали из автороты, штарм уже находился в другом месте. Озадачивало и другое: если штаб армии передислоцировался, за ним должны следовать и воинские части, ведущие бои на переднем крае. Расстояние от передовых частей до штаба армии не менее тридцати километров. А тут — ни патрулей, ни дорожных постов, ни воинских частей. Неужели в системе нашей обороны на этом участке образовалась брешь, и немцы идут себе прямо по шоссе к Москве?! Или это был десант, выброшенный в наш тыл с целью дезорганизовать движение на военной магистрали?