Минут через десять-пятнадцать Мурзайкин, собравшись с силами, поднялся и пошел через рощицу параллельно дороге. Миновал ее, не встретив ни души. Поразмыслив, решил держать курс на север. В темноте он разглядел какие-то строения. Это была деревенька. Мурзайкин направился к ней. Он шел медленно, тяжело волоча ногу, нередко хватаясь за поясницу. Время от времени останавливался, прислушиваясь. Как сейчас его обрадовал бы лай собаки. Ведь это означало бы, что здесь течет привычная спокойная жизнь! Но со стороны деревни не доносилось ни единого звука. В небо взмыла ракета. Она осветила околицу деревни, колодезный журавль у крайней хаты. Мурзайкин тотчас понял, что деревня занята немцами и упал на землю, чтобы не выдать себя. А когда отчетливо услышал немецкое «хальт!» — остатки его сомнений рассеялись. Надо было отсюда уходить и немедленно. Значит, немцы продвинулись на этом участке не только с запада, но и с севера. Выходит, что ему следует держать путь на юго-восток. Когда же отступили наши части? Уж не оказался ли он в окружении?
Через несколько часов блужданий капитан Мурзайкин решил прилечь отдохнуть. Он лежал на жесткой холодной земле и устало смотрел в мутное предрассветное небо. Было тихо.
Холод пробирал до костей. Мурзайкин перевернулся, лег на живот, но теплее от этого ему не стало. Хорошо бы развести костер да обогреться. Но об этом не стоило и помышлять: он мог привлечь внимание немцев. Да, обрадовался бы противник, попади он в его лапы. Офицер, коммунист, командир отдельной воинской части… Его, конечно же, расстреляли бы, но предварительно подвергли пыткам. Как неожиданно может измениться судьба человека на фронте! Сначала ему явно и откровенно везло — назначен командиром автороты. Его место — позади воюющих воинских полков и батальонов. И в части устроился, можно сказать, с семейным уютом. Мог позволить себе даже некоторые мужские вольности. Жил по принципу: бери от жизни все, что можно. Кто знает, сколько тебе отмерено судьбой? И у начальства был на виду: его, автомобилиста и хозяйственника с большим опытом, взял на заметку сам генерал, заместитель командующего армией по тылу. Он обещал в скором времени перевести капитана Мурзайкина в ПАМ или в свой штаб. Лучше бы, конечно, в ПАМ. Походная автомобильная мастерская — почти что завод. И всегда будет находиться далеко от линии фронта. Как-то Иван Филиппович воспользовался случаем и сообщил генералу, что он в одно время занимал должность директора филиала Горьковского автозавода в Вутлане. (Правда, это была всего-навсего мастерская по ремонту машин М-1, но «филиал» звучит куда громче и солиднее.) И вот вскоре после того, как дивизия заняла огневой рубеж, генерал вызвал к себе Мурзайкина. Наверняка, чтобы повысить по службе. Какая досада, что все так обернулось! Конечно, его вины в случившемся нет, но кто знает, как отнесется к этому командование.
Главное же — суметь добраться до своих. Дважды за эту ночь он едва не оказался в руках у немцев.
Мурзайкин машинально чиркнул спичкой, чтобы закурить. И тут только вспомнил о маскировке. Зажав папиросу в руках, осмотрелся. Вроде нигде никого. Он решил выкурить папиросу и попытаться пройти к лесу, темнеющему на фоне серого небосвода. Там наверняка стоит какая-нибудь наша воинская часть.
Примяв озябшими пальцами угасающий окурок, Мурзайкин стал подниматься с земли. И вдруг окрик: «Хенде хох!» Не успел он обернуться, как ему скрутили руки, рот заткнули тряпкой, куда-то поволокли. Через несколько десятков метров остановились и, как куль с углем, столкнули Мурзайкина в траншею.
От злости и огорчения Иван Филиппович готов был рыдать, рвать землю зубами. Но где уж тут, если изо рта, как из самогонной бочки, торчал грязный вонючий кляп! Это конец. Прощай, сладкая надежда на повышение, прощай жизнь!
Несколько минут, охваченный ужасом, Мурзайкин мычал с зажмуренными глазами. И вдруг, раскрыв их, увидел людей в форме советской армии! Задыхаясь от радости, он начал трепыхаться, надеясь, что его поймут. Но два солдата-верзилы только крепче ухватили его за плечи и поволокли по траншее дальше.
— «Языка» поймали! Немца тащут! Ага, попался, Ганс! — кричали бойцы, находившиеся в ходах сообщения.
Когда вышли к глубокой балке, по дну которой протекал ручеек, два разведчика бодро доложили командиру:
— Товарищ лейтенант, «языка» добыли!