В палате тихо и чисто. Трое других больных уже выздоравливают и почти весь день проводят в больничном дворе. Кирилл лежит у окна, за которым в палисаднике весело переговариваются «ходячие» больные и шелестят листья. Как счастливы эти люди — они могут гулять, сидеть на лавочке в садике и… есть… Вот уже несколько дней он ничего не держал во рту. Скоро принесут ужин. Аппетитный запах еды всякий раз вызывает у него головокружение и боль под ложечкой. Горло, которое он прежде никогда не чувствовал, теперь превратилось в какой-то чужеродный, ненавистный орган. Так и хотелось его вырвать из своего тела! Разве не ясно, что тогда-то уж обязательно Кириллу станет сразу легко и хорошо, и он сможет вволю наесться!
Чтобы не видеть, как люди будут ужинать, Чигитов старается уснуть. Он закрывает глаза, и его ослабевшее тело сразу же начинает проваливаться в какую-то бездонную пропасть.
Еще теплящееся сознание предостерегает: опасно, опасно! Но где же взять столько сил, чтобы выкарабкаться из этой бездны? А падение так приятно, только все сильнее и сильнее кружится, как во хмелю, голова. Какое блаженство! Даже горло больше не болит, даже дышать можно свободно. О, если бы никогда не проходило это чудесное избавление…
Что это? Куда он попал? А, это же столичный ресторан «Метрополь»! Таинственный полумрак… В тусклой позолоте канделябры. Столовое серебро, тяжелое, величественно-холодное. И молоденькие, нарядные официантки… Они скользят меж столами, изящно и бесшумно, как лебеди в тихой заводи, разносят на подносах вкусные блюда.
Подошли к столу, за которым сидит Чигитов.
— Не угодно ли салат «Оливье»? — с приятной улыбкой спрашивает одна.
— Не желаете ли бифштекс по-гамбургски? — интересуется другая.
— Да, да… давайте, давайте, все давайте, — торопливо соглашается он и, забыв о правилах приличия, сразу же налегает на рагу с белым соусом, который поставила перед ним третья официантка…
Кое-как прожевав мясо и хлеб, хочет проглотить и вскрикивает… Адская боль в горле пронзила все его существо, бросила в огненное пекло…
Кирилл открыл глаза. Та же палата, тот же говор людей под окном, только шаги в коридоре стали громче и торопливей и появился запах пищи, — разносят ужин.
Он снова закрывает глаза… Нет, он не спит, невозможно так мгновенно уснуть. Но те же официантки опять окружают его. На их подносах — бифштекс, рагу, заливное… На одной тарелочке с золотым ободком — кусочек окорока, прикрытый листиком салата. Листик трепещет, когда тарелку ставят на стол…
Утром, когда все, позавтракав, разошлись кто в процедурную, кто во двор, дверь его палаты тихо приоткрылась. В проеме двери Кирилл ясно и отчетливо увидел Харьяс.
«Опять начинается», — в отчаянии подумал он, и, застонав, отвернулся к стене.
Воспоминание об этой женщине совсем лишило его сил: уехать, даже не попрощавшись! Чем он так провинился перед ней, чтобы столько лет казнить, казнить и казнить! О, каким счастливым избавлением от всех мук и страданий показалась сейчас ему смерть! Слезы потекли по лицу, горло еще сильней перехватило спазмом, он едва не потерял сознание…
— Кирилл… — кто-то медленно и тихо подошел и остановился около его кровати. — Кирилл, брось притворяться. Я же вижу, что ты не спишь!
Он вскинул голову. Да, это была Харьяс, живая, настоящая.
В руках у нее был чайник. Что за нелепость? Почему именно чайник?
— Врач сказал, что ты ничего не можешь есть. Я сварила кофе на молоке. Он тебя подкрепит. Давай я тебя напою…
— Постой… Я все еще не верю своим глазам. Ты же уезжала в Москву?
— Уезжала. В Москве встретила Иревли, он рассказал, что ты тяжело болен, вот я и приехала обратно.
Кирилл, хватаясь за горло, морщась от мучительной боли, попытался что-то сказать.
Харьяс, присев на краешек его постели, попросила помолчать:
— Тебе вредно говорить. Лучше давай попьем кофе, пока он теплый, а потом я расскажу о московских новостях.
— Я попробую сам, — сказал Кирилл, когда Харьяс поднесла к его рту ложку с кофе.
Он хотел, чтобы Харьяс видела его только сильным, мужественным. И, взяв из ее рук стакан, глубоко вздохнул, как если бы собирался прыгнуть в ледяную воду, сделал один глоток, второй, третий…
Выпив целый стакан, в изнеможении упал на подушку. И все же это было равносильно подвигу! Но не будь здесь Харьяс, он ни за что не смог бы этого сделать.
Теперь Кирилл не сомневался, что выздоровеет. Присутствие Харьяс спасет его от голодной смерти.
— В Москве я была всего три дня, — стала рассказывать Харьяс. — Останавливалась у Моники. Она передала тебе привет. Заходила в редакцию чувашской газеты. Кстати, ты знаешь, она теперь называется «Коммунар»? Редактор долго расспрашивал о тебе, просил писать для них о заводе.